Неточные совпадения
Когда дорога понеслась узким оврагом
в чащу огромного заглохнувшего
леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам
в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей
лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из
леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз,
в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами
в разных местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались
в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые
избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не дурак ли я был доселе?
На берегу пустынных волн
Стоял он, дум великих полн,
И вдаль глядел. Пред ним широко
Река неслася; бедный челн
По ней стремился одиноко.
По мшистым, топким берегам
Чернели
избы здесь и там,
Приют убогого чухонца;
И
лес, неведомый лучам
В тумане спрятанного солнца,
Кругом шумел.
«И куда это они ушли, эти мужики? — думал он и углубился более
в художественное рассмотрение этого обстоятельства. — Поди, чай, ночью ушли, по сырости, без хлеба. Где же они уснут? Неужели
в лесу? Ведь не сидится же!
В избе хоть и скверно пахнет, да тепло, по крайней мере…»
Не всякий и сумеет войти
в избу к Онисиму; разве только что посетитель упросит ее стать к
лесу задом, а к нему передом.
Батюшка, робкий и ласковый на вид человечек, разъяснил ему немедленно, что этот Лягавый хоть и остановился было у него спервоначалу, но теперь находится
в Сухом Поселке, там у лесного сторожа
в избе сегодня ночует, потому что и там тоже
лес торгует.
Калужская деревня, напротив, большею частью окружена
лесом;
избы стоят вольней и прямей, крыты тесом; ворота плотно запираются, плетень на задворке не разметан и не вываливается наружу, не зовет
в гости всякую прохожую свинью…
Лет двадцать пять тому назад
изба у него сгорела; вот и пришел он к моему покойному батюшке и говорит: дескать, позвольте мне, Николай Кузьмич, поселиться у вас
в лесу на болоте.
Начало весны. Полночь. Красная горка, покрытая снегом. Направо кусты и редкий безлистый березник; налево сплошной частый
лес больших сосен и елей с сучьями, повисшими от тяжести снега;
в глубине, под горой, река; полыньи и проруби обсажены ельником. За рекой Берендеев посад, столица царя Берендея; дворцы, дома,
избы, все деревянные, с причудливой раскрашенной резьбой;
в окнах огни. Полная луна серебрит всю открытую местность. Вдали кричат петухи.
Едва покончили с рубкой
леса и раскорчевкой под
избы, тюрьму и казенные склады, потом с осушкой, как пришлось бороться с бедой, которой не предусмотрели колонизаторы: речушка Амга
в весеннее половодье заливала всё селение.
Ни дороги, ни следа, а стоит
в лесу старая
изба, крытая драньем, — вот и весь скит.
На мосту ей попались Пашка Горбатый, шустрый мальчик, и Илюшка Рачитель, — это были закадычные друзья. Они ходили вместе
в школу, а потом бегали
в лес, затевали разные игры и баловались. Огороды избенки Рачителя и горбатовской
избы были рядом, что и связывало ребят: вышел Пашка
в огород, а уж Илюшка сидит на прясле, или наоборот. Старая Ганна пристально посмотрела на будущего мужа своей ненаглядной Федорки и даже остановилась: проворный парнишка будет, ежели бы не семья ихняя.
На маленькой площадке были поставлены две широкие
избы, С площадки, кроме
лесу и скал, ничего нельзя было рассмотреть; но стоило подняться на шихан, всего каких-нибудь десять сажен, и пред глазами открывалась широкая горная панорама, верст с сотню
в поперечнике.
Заозерный завод, раскидавший свои домики по берегу озера, был самым красивым
в Кукарском округе. Ряды крепких
изб облепили низкий берег
в несколько рядов; крайние стояли совсем
в лесу. Выдавшийся
в средине озера крутой и лесистый мыс образовал широкий залив;
в глубине озера зелеными пятнами выделялись три острова. Обступившие кругом лесистые горы образовали рельефную зеленую раму. Рассыпной Камень лежал массивной синевато-зеленой глыбой на противоположном берегу, как отдыхавший великан.
Между тем наш поезд на всех парах несся к Кенигсбергу;
в глазах мелькали разноцветные поля, луга,
леса и деревни. Физиономия крестьянского двора тоже значительно видоизменилась против довержболовской.
Изба с выбеленными стенами и черепичной крышей глядела веселее, довольнее, нежели довержболовский почерневший сруб с всклокоченной соломенной крышей. Это было жилище,а не
изба в той форме,
в какой мы, русские, привыкли себе ее представлять.
Вот от
лесу как передовой вестник пронесся свежий ветерок, повеял прохладой
в лицо путнику, прошумел по листьям, захлопнул мимоходом ворота
в избе и, вскрутя пыль на улице, затих
в кустах.
За
лесом пошло как бы нескончаемое поле, и по окраинам его, то тут, то там, смутно виднелись деревни с кое-где мелькающими огоньками
в избах.
— А ты погляди, как мало люди силу берегут, и свою и чужую, а? Как хозяин-то мотает тебя? А водочка чего стоит миру? Сосчитать невозможно, это выше всякого ученого ума…
Изба сгорит — другую можно сбить, а вот когда хороший мужик пропадает зря — этого не поправишь! Ардальон, примерно, алибо Гриша — гляди, как мужик вспыхнул! Глуповатый он, а душевный мужик. Гриша-то! Дымит, как сноп соломы. Бабы-то напали на него, подобно червям на убитого
в лесу.
Лес был пункт помешательства Алексея Абрамовича; он себе на гроб не скоро бы решился срубить дерево; но… но тут он был
в добром расположении духа и разрешил Барбашу нарубить
леса на
избу, прибавив старосте: «Да ты смотри у меня, рыжая бестия, за лишнее бревно — ребро».
— А вот как: я велел их запереть
в холодную
избу, поставил караул, а сам лег соснуть; казаки мои — нет их вшисци дьябли везмо! — также вздремнули; так, видно, они вылезли
в окно, сели на своих коней, да и до
лесу… Что ж ты, боярин, качаешь головой? — продолжал Копычинский, нимало не смущаясь. — Иль не веришь? Далибук, так! Спроси хоть пана региментаря.
— Много довольны вашей милостью, — недоверчиво и не глядя на барина отвечал Чурисенок. — Мне хоть бы бревна четыре, да сошек пожаловали, так я, может, сам управлюсь; а который негодный
лес выберется, так
в избу на подпорки пойдет.
Деревню было не видно
в густой, чёрной тьме
леса, но ему казалось, что он видит её, со всеми
избами и людьми, со старой ветлой у колодца, среди улицы.
С правой стороны, шагов сто от
леса,
в низких и поросших кустарником берегах извивалась узенькая речка; с полверсты, вверх по ее течению, видны были: плотина, водяная мельница и несколько разбросанных без всякого порядка
изб.
— Экой скорый! — пробормотала солдатка, захлопнув окно; — подождешь, не замерзнешь!… не спится видно тебе, так бродишь по
лесу, как леший проклятый… Она надела шубу, вышла, разбудила работника, и тот наконец отпер скрипучую калитку, браня приезжего; но сей последний, едва лишь ворвался на двор и узнал от работника, что Борис Петрович тут, как опрометью бросился
в избу.
Здесь отдыхал
в полдень Борис Петрович с толпою собак, лошадей и слуг; травля была неудачная, две лисы ушли от борзых и один волк отбился;
в тороках у стремянного висело только два зайца… и три гончие собаки еще не возвращались из
лесу на звук рогов и протяжный крик ловчего, который, лишив себя обеда из усердия, трусил по островам с тщетными надеждами, — Борис Петрович с горя побил двух охотников, выпил полграфина водки и лег спать
в избе; — на дворе всё было живо и беспокойно: собаки, разделенные по сворам, лакали
в длинных корытах, — лошади валялись на соломе, а бедные всадники поминутно находились принужденными оставлять котел с кашей, чтоб нагайками подымать их.
Балаган Зайца прилепился к самой опушке
леса; по форме эта незамысловатая постройка походила на снятую с крестьянской
избы крышу
в два ската.
Из окна чердака видна часть села, овраг против нашей
избы,
в нем — крыши бань, среди кустов. За оврагом — сады и черные поля; мягкими увалами они уходили к синему гребню
леса, на горизонте. Верхом на коньке крыши бани сидел синий мужик, держа
в руке топор, а другую руку прислонил ко лбу, глядя на Волгу, вниз. Скрипела телега, надсадно мычала корова, шумели ручьи. Из ворот
избы вышла старуха, вся
в черном, и, оборотясь к воротам, сказала крепко...
Общий вид Половинки был очень хорош, хотя его главную прелесть и составлял
лес, который со всех сторон, как рать великанов, окружал небольшое свободное пространство бывшего рудника и подступал все ближе и ближе к одинокой
избе; главное достоинство этого
леса заключалось
в том, что это был не сплошной ельник, а смешанный
лес, где развесистые березы, рябина и черемуха мешались с елями и соснами, приятно для глаза смягчая своей светлой веселой зеленью траурный характер хвойного
леса.
Мухоедов попробовал низенькую дверь, которая с крыльца вела
в темные сени, — она оказалась незапертой; походив по сеням и несколько раз окликнув хозяев, Мухоедов вошел сначала
в переднюю
избу, а потом
в заднюю — везде было пусто, и Мухоедов решил, что хозяева, вероятно, ушли
в лес.
Достав фонарь, я пошел осмотреть
избу кругом — никаких следов, только один
лес глухо шумел под напором ветра да где-то дико вскрикивал филин; вернувшись
в комнату, я нашел Александру Васильевну
в передней
избе, она стояла у письменного стола и, обернувшись ко мне, указала рукой на листик почтовой бумаги, на котором было начато письмо.
В этих разговорах и самой беззаботной болтовне мы незаметно подъехали к Половинке, которая представляла из себя такую картину: на берегу небольшой речки, наполовину
в лесу, стояла довольно просторная русская
изба, и только, никакого другого жилья, даже не было служб, которые были заменены просто широким навесом, устроенным между четырьмя массивными елями; под навесом издали виднелась рыжая лошадь, лежавшая корова и коза, которые спасались
в тени от наступавшего жара и овода.
И пока я спал, мы с Селиваном были
в самом приятном согласии: у нас с ним открывались
в лесу разные секретные норки, где у нас было напрятано много хлеба, масла и теплых детских тулупчиков, которые мы доставали, бегом носили к известным нам
избам по деревням, клали на слуховое окно, стучали, чтобы кто-нибудь выглянул, и сами убегали.
По своему положению Сосунки были глухою лесною деревней, и можно было бы ожидать, что здесь все постройки будут из нового крепкого
леса, но не тут-то было — все
избы, как на подбор, глядели какими-то старыми грибами, и только
в двух-трех местах желтели новые крыши и то из драниц, а не из тесу.
Пока мы пили чай, который разливала Марфа Ивановна, под окнами нашей
избы несколько раз мелькали усатые, забубенные головы «отставных» и «бывших», вернувшихся с разведки
в Причину неизвестно зачем. И этих людей, выкинутых за борт жизнью, тоже интересовало таинственное появление
в глуши причинских
лесов таинственной женщины. Прохаживаясь под окнами квартиры Кривополова, они, вероятно, припоминали свои лучшие дни, когда и им улыбались красивые и молодые женщины.
Чем же объяснить эти упорные гонения, воздвигаемые на одиноких западных магов, приютившихся и монастыре, городе, селении, и на простоватых русских знахарей и баб-шептух, пришедших из
лесу в крайнюю
избу нищей деревни?
Вон небо клубится передо мною; звездочка сверкает вдали;
лес несется с темными деревьями и месяцем; сизый туман стелется под ногами; струна звенит
в тумане; с одной стороны море, с другой Италия; вон и русские
избы виднеют.
Он видел бледные, неясные образы лиц и предметов и
в то же время сознавал, что спит, и говорил себе: «Ведь это сон, это мне только кажется…»
В смутных и печальных грезах мешались все те же самые впечатления, которые он переживал днем: съемка
в пахучем сосновом
лесу, под солнечным припеком, узкая лесная тропинка, туман по бокам плотины,
изба Степана и он сам с его женой и детьми.
— Именно вот так мы и думаем, так и веруем: все люди должны быть товарищами, и надо им взять все земные дела
в свои руки. Того ради и прежде всего должны мы самих себя поставить
в тесный строй и порядок, — ты, дядя Михайло, воин, тебе это надо понять прежде других. Дело делают не шумом, а умом, волка словом не убьёшь, из гнилого
леса — ненадолго
изба.
Потом староста уведомляет о хозяйственных распоряжениях:
лесу господского продано крестьянам на дрова на семь рублей с полтиной, да на две
избы, по пяти рублей за
избу, да с Антошки взято пять рублей за то, что осмелился назвать барина
в челобитной отцом, а не господином.
Уговорились девки; с раннего утра
в каждой
избе хлопотливо снуют они вкруг матерей у печей, помогая стряпать наспех — скорей бы отобедать да
в лес с кузовками…
А ходил еще
в ту пору по Манефиной обители конюх Дементий. Выпустив лошадей
в лес на ночное, проходил он
в свою работницкую
избу ближним путем — через обитель мимо часовни. Идет возле высокой паперти, слышит под нею страстный шепот и чьи-то млеющие речи… Остановился Дементий и облизнулся… Один голос знакомым ему показался. Прислушался конюх, плюнул и тихими, неслышными шагами пошел
в свое место.
Опустилось солнышко за черную полосу темного
леса; воротились мужики домой с полевой работы, торопились они засветло отужинать — после Николина дня грешно
в избах огонь вздувать. Трифон Лохматый, сидя на лавке возле двери, разболокался [Раздевался.], Фекла с дочерьми ставила на стол ужину… Вдруг к воротам подкатила пара саврасок.
Отец сдернул с крыши жердь, положил на колоду, взмахнул топором, живо перерубил и принес
в избу и говорит: «Ну, вот тебе и дрова, топи печь; а я нынче пойду — приищу купить
избу да
лесу на двор. Корову также купить надо».
В степной глуши, на верховьях тихого Дона, вдали от больших дорог, городов и людных селений, стоит село Луповицы. Село большое, но строенье плохое
в нем, как зачастую бывает
в степных малолесных местах, —
избы маленькие, крыты соломой, печи топятся по-черному, тоже соломой, везде грязь, нечистота, далеко не то, что
в зажиточном привольном Поволжье. Зато на гумнах такие скирды хлеба, каких
в лесах за Волгой и не видывали.
Положим, теперь бы и отец не подбросил девочку — подросла Дуня. Бабушке
в избе помогает, за водой ходит к колодцу,
в лес бегает с ребятами. Печь умеет растопить, коровушке корм задать, полы вымыть…
За эти два месяца постоянного пребывания на чистом воздухе, частых ночевок на голой земле ив
лесу,
в поле,
в окопах, иногда залитых водой или
в дымной курной крестьянской
избе, за время нередких недоеданий и недосыпаний
в походе, нежная девичья кожа на лице и руках Милицы огрубела, потрескалась и потемнела, a синие глаза приняли новое настойчивое, упорное выражение, — сам взгляд их стал похож на взгляд молодого соколенка, выслеживающего добычу; a первое боевое крещение, первая, a за ней и последующие стычки провели неизгладимую борозду
в душе девушки и согнали с лица её всякую женственность, заменив ее настоящей мужской чертой решимости и отваги.
Всю ночь, пользуясь темнотой, шли они, пробираясь лесной дорогой к позициям уже нащупанного врага. Дошли почти до самой опушки.
Лес поредел, за ним потянулось все
в кочках и небольших холмиках-буграх огромное поле. По ту сторону этого широкого пустыря, уходя своей стрельчатой верхушкой, подернутой дымкой дождевого тумана, высился белый далекий костел. К нему жались со всех сторон, как дети к матери, домишки-избы небольшого галицийского селения.
Был мальчик, звали его Филипп. Пошли раз все ребята
в школу. Филипп взял шапку и хотел тоже идти. Но мать сказала ему: куда ты, Филипок, собрался? —
В школу. — Ты еще мал, не ходи, — и мать оставила его дома. Ребята ушли
в школу. Отец еще с утра уехал
в лес, мать ушла на поденную работу. Остались
в избе Филипок да бабушка на печке. Стало Филипку скучно одному, бабушка заснула, а он стал искать шапку. Своей не нашел, взял старую, отцовскую и пошел
в школу.
Как я
в первый раз был пьян. — Именьице наше было
в двух участках: пахотная земля с усадьбою лежала совсем около железнодорожного пути, а по ту сторону пути, за деревнею Барсуки, среди других
лесов было и нашего
леса около сорока десятин.
В глубине большой луговины, у опушки, стоял наш хутор —
изба лесника и скотный двор. Скот пасся здесь, и каждый день утром и вечером мы ездили сюда за молоком.
Помню: сидим мы все
в тесной
избе; папиросы мои давно вышли, курим мы махорку из трубок, волнами ходит синий, едкий дым, керосинка на столе коптит и чадит. Мы еще и еще выпиваем и поем песни. По соломенной крыше шуршит дождь, за
лесом вспыхивают синие молнии,
в оконце тянет влажностью. На печи сидит лесникова старуха и усталыми глазами смотрит Мимо нас.
Окошки крайних
изб, скворечня на кабаке, верхушки тополей и церковный крест горят ярким золотым пламенем. Видна уже только половина солнца, которое, уходя на ночлег, мигает, переливает багрянцем и, кажется, радостно смеется. Слюнке и Рябову видно, как направо от солнца,
в двух верстах от села темнеет
лес, как по ясному небу бегут куда-то мелкие облачки, и они чувствуют, что вечер будет ясным, тихим.