Неточные совпадения
«Эрмитаж» стал давать огромные барыши — пьянство и разгул
пошли вовсю. Московские «именитые» купцы и богатеи посерее
шли прямо в кабинеты, где сразу распоясывались… Зернистая икра подавалась в серебряных
ведрах, аршинных стерлядей на уху приносили прямо в кабинеты, где их и закалывали… И все-таки спаржу
с ножа ели и ножом резали артишоки. Из кабинетов особенно славился красный, в котором московские прожигатели жизни ученую свинью у клоуна Таити съели…
Здесь давались небольшие обеды особенно знатным иностранцам; кушанья французской кухни здесь не подавались, хотя вина
шли и французские, но перелитые в старинную посуду
с надписью — фряжское, фалернское, мальвазия, греческое и т. п., а для шампанского подавался огромный серебряный жбан, в
ведро величиной, и черпали вино серебряным ковшом, а пили кубками.
Бегали от побоев портные, сапожники, парикмахеры, столяры, маляры, особенно служившие у маленьких хозяйчиков — «грызиков», где они, кроме учения ремеслу этими хозяйчиками, а главное — их пьяными мастерами и хозяйками употреблялись на всякие побегушки. Их, в опорках и полуголых,
посылали во всякое время
с ведрами на бассейн за водой, они вставали раньше всех в квартире, приносили дрова, еще затемно ставили самовары.
— Ну,
слава богу, покончили, — проговорил он, припадая запекшимися губами к
ведру с квасом. — И по домам пора.
Часто, отправляясь на Сенную площадь за водой, бабушка брала меня
с собою, и однажды мы увидели, как пятеро мещан бьют мужика, — свалили его на землю и рвут, точно собаки собаку. Бабушка сбросила
ведра с коромысла и, размахивая им,
пошла на мещан, крикнув мне...
— Пожалуйте, пожалуйте за мной, — трещала ему кривая грязная баба,
идя впереди его по темному вонючему коридорчику
с неровным полом, заставленным
ведрами, корытами, лоханками и всякой нечистью. — Они давно уж совсем собрамшись; давно ждут вас.
— Стара стала, слаба стала!
Шли мы, я помню, в восемьсот четырнадцатом, походом — в месяц по четыре
ведра на брата выходило! Ну-с, четырежды восемь тридцать два — кажется, лопнуть можно! — так нет же, все в своем виде! такая уж компания веселая собралась: всё ребята были теплые!
— Против всего нынче науки
пошли. Против дождя — наука, против
вёдра — наука. Прежде бывало попросту: придут да молебен отслужат — и даст Бог.
Вёдро нужно —
вёдро Господь
пошлет; дождя нужно — и дождя у Бога не занимать стать. Всего у Бога довольно. А
с тех пор как по науке начали жить — словно вот отрезало: все
пошло безо времени. Сеять нужно — засуха, косить нужно — дождик!
В то время и я раз повстречал Акульку,
с ведрами шла, да и кричу: «Здравствуйте, Акулина Кудимовна!
«
Пошел один!» — крикнет ему Роман, и Гнедко тотчас же повезет один, довезет до кухни и остановится, ожидая стряпок и парашников
с ведрами, чтоб брать воду.
Хотя можно имя его произвесть от глагола льнуть, потому что линь, покрытый липкою слизью, льнет к рукам, но я решительно полагаю, что названье линя происходит от глагола линять: ибо пойманный линь даже в
ведре с водою или кружке, особенно если ему тесно, сейчас полиняет и по всему его телу
пойдут большие темные пятна, да и вынутый прямо из воды имеет цвет двуличневый линючий.
Медведев(сомневаясь). Можно? (Лука выходит в сени
с ведром в руке.) М-да… тут — разговор
идет… насчет Васьки… ты не слыхал?
— Вижу, за водой, — сказал он, посмеиваясь, — вижу. Ну, а сноха-то что ж? А? Лежит тем временем да проклажается, нет-нет да поохает!.. Оно что говорить: вестимо, жаль сердечную!.. Ну, жаль не жаль, а придется ей нынче самой зачерпнуть водицы… Поставь
ведра,
пойдем: надо
с тобой слова два перемолвить.
Но зато при первом звуке, раздавшемся в сенях, он быстро поднял голову и тотчас же обратился в ту сторону. Увидев жену, которая показалась на крылечке
с коромыслом и
ведрами, он
пошел к ней навстречу, самодовольно ухмыляясь в бороду.
— Видишь,
с ведрами, за водой
иду, — неохотно отвечала Анна, спускаясь по шатким ступеням крыльца.
А мои знакомые при встречах со мною почему-то конфузились. Одни смотрели на меня как на чудака и шута, другим было жаль меня, третьи же не знали, как относиться ко мне, и понять их было трудно. Как-то днем, в одном из переулков около нашей Большой Дворянской, я встретил Анюту Благово. Я
шел на работу и нес две длинных кисти и
ведро с краской. Узнав меня, Анюта вспыхнула.
Аркадина. Каждое лето так, каждое лето меня здесь оскорбляют! Нога моя здесь больше не будет! (Уходит влево, где предполагается купальня; через минуту видно, как она проходит в дом; за нею
идет Тригорин
с удочками и
с ведром.)
Каждый вечер староста приходил в барский дом
с отчетом об успехе произведенных в течение дня работ; каждый вечер
шли бесконечные разговоры, предположения и сетования; отдавались приказания на следующий день, слышались тоскливые догадки насчет
вёдра или дождя, раздавались выражения: «поголовно», «брат на брата» и другие сельскохозяйственные термины в крепостном вкусе.
Кончились запасы —
идут, куда понесут ноги: на ближайший хутор, в деревню, в лимонадную лавочку на 9-ю или на 5-ю версту Балаклавского шоссе. Сядут в кружок среди колючих ожинков кукурузы, хозяин вынесет вина прямо в большом расширяющемся кверху эмалированном
ведре с железной дужкой, по которой ходит деревянная муфточка, — а
ведро полно верхом. Пьют чашками, учтиво,
с пожеланиями и непременно — чтобы все разом. Один подымает чашку и скажет: «стани-ясо», а другие отвечают: «си-ийя».
Женская фигурка
идет с крутого берега
с ведром за водой, спугивая стаю уток.
Степанида(выбегая, Тетереву). Тащи
ведро воды… тащи живо! (В дверь высовывается седенький старичок
с подвязанной щекой и, подмигивая, говорит Тетереву: «Господин! Она у вас тут со стола булочку стащила…» Тетерев
идет в сени, толкая людей вон из них. В сенях — топот, возня, визжит мальчишка: «Ай-ай!» Кто-то смеется, кто-то обиженно восклицает: «Потише-с!»)
— Хе, откуда!.. В нашем деле все так, как в колодце
с двумя
ведрами: одно полнеет, другое пустеет, — одно
идет кверху, другое книзу. У меня были лапти, стали сапоги. А погляди ты на Опанаса Нескорого: был в сапогах, теперь стал босой, потому что дурень. А к умному
ведро приходит полное, уходит пустое… Понял?
— Коли, братец ты мой, мужики по себе разойдутся! — отвечал Петр. — Когда еще это бывало? Последнего лыка каждому жалко; а мы
с батькой разве лучше других? Прикидывали, прикидывали — все ни ему, ни мне не ладно, и
пошли на мир… Ну, а мировщину нашу тоже знаешь: весь разум и совет
идет из дьяконовского кабака. Батька, известно, съездил туда по приказу мачехи, ведерко-другое в сенях, в сборной, выставил, а мне, голова, не то что
ведро вина, а луковицы купить было не на что.
Вот один раз, это уж на последнем году мужниной жизни (все уж тут валилось, как перед пропастью), сделайся эта кума Прасковья Ивановна именинница. Сделайся она именинница, и
пошли мы к ней на именины, и застал нас там у нее дождь, и такой дождь, что как из
ведра окатывает; а у меня на ту пору еще голова разболелась, потому выпила я у нее три пунша
с кисляркой, а эта кислярская для головы нет ее подлее. Взяла я и прилегла в другой комнатке на диванчике.
И девка
с ведрами на коромысле,
Идя домой извилистой тропинкой,
Оглянется
с горы и станет слушать
И, рукавами слезы утирая,
Широкие измочит рукава...
Он, дурень, нагнул спину и, схвативши обеими руками за нагие ее ножки,
пошел скакать, как конь, по всему полю, и куда они ездили, он ничего не мог сказать; только воротился едва живой, и
с той поры иссохнул весь, как щепка; и когда раз пришли на конюшню, то вместо его лежала только куча золы да пустое
ведро: сгорел совсем; сгорел сам собою.
С одной стороны, крестьяне, ожидая свободы, надеются на многие небылицы, как, например, на то, что цена на вино повышена затем, чтобы по целковому
с ведра шло на их выкуп.
Шла по воду тетка Акулина, десятника жена. Поравнявшись
с мужиками, поставила
ведра наземь. Как не послушать бабе, про что мужики говорят.
Если в
ведро с водой набросать камней, пробок, соломы, дерева сухого и сырого, насыпать песку, глины, соли, налить туда же масла, водки, и все это взболтать и смешать и потом посмотреть, что будет делаться, то увидишь, что камни, глина, песок
пойдут на дно, сухое дерево, солома, пробки, масло всплывут кверху, соль и водка распустятся, так что их не будет видно.
От этого в воздухе всегда ходят разные газы; какие легче, те
идут вверх, какие тяжелее, те опускаются вниз, и ходят газы беспрестанно, как в
ведре с водой разные вещества.
Пошел он к полковнику, выправил отпуск, простился
с товарищами, поставил своим солдатам четыре
ведра водки на прощанье и собрался ехать.
Когда царь персидский Камбиз завоевал Египет и полонил царя египетского Псаменита, он велел вывесть на площадь царя Псаменита
с другими египтянами и велел вывести на площадь две тысячи человек, а
с ними вместе Псаменитову дочь, приказал одеть ее в лохмотья и выслать
с ведрами за водой; вместе
с нею он
послал в такой же одежде и дочерей самых знатных египтян. Когда девицы
с воем и плачем прошли мимо отцов, отцы заплакали, глядя на дочерей. Один только Псаменит не заплакал, а только потупился.
Долго бы лежать тут Марку Данилычу, да увидела его соседка Акулина Прокудина.
Шла Акулина
с ведрами по воду близ того места, где упал Марко Данилыч. Вгляделась… «Батюшки светы!.. Сам Смолокуров лежит». Окликнула — не отвечает, в другой, в третий раз окликнула — ни словечка в ответ. Поставила Акулина
ведра, подошла: недвижим Марко Данилыч, безгласен, рот на сторону, а сам глухо хрипит. Перепугалась Акулина, взяла за руку Марка Данилыча — не владеет рука.
Шла мимо школы баба
с ведром и говорит: все учатся, а ты что тут стоишь?
Дадут поле — тотчас на привал. А у каждого человека фляжка
с водкой через плечо, потому к привалу-то все маленько и наготове. Разложат на поле костры,
пойдет стряпня рукава стряхня, а средь поля шатер раскинут, возле шатра бочонок
с водкой,
ведер в десять.
Поминутно мелькали перед ними обыватели: кто
с полными
ведрами на коромысле, кто
с кузовами спелых ягод, и все разодетые по праздничному: мужики в синих зипунах, охваченных разноцветными опоясками, за которыми были заткнуты широкие палицы, на головах их были шапки
с овчиною опушкой, на ногах желтые лапти; некоторые из них
шли ухарски, нараспашку, и под их зипунами виднелись красные рубашки и дутые модные пуговицы, прикреплявшие их вороты; бабы же — в пестряных паневах, в рогатых кичках, окаймленных стеклярусовыми поднизьями — кто был зажиточнее, — а сзади златовышитыми подзатыльниками.
Поминутно мелькали перед ними обыватели: кто
с полными
ведрами на коромысле, кто
с кузовами спелых ягод, и все разодетые по-праздничному: мужики в синих зипунах, охваченных разноцветными опоясками, за которыми были шапки
с овчинной опушкой, на ногах желтелись лапти; некоторые из них
шли ухарски, нараспашку, и под их зипунами виднелись красные рубашки и дутые, медные пуговицы, прикреплявшие их вороты; бабы же — в пестрядинных поневах, в рогатых кичках, окаймленных стеклярусовыми поднизьями — кто был зажиточнее — а сзади злато-вышитыми подзатыльниками.
— Ты сам ее и спроси… Да вон она от колодца
с ведрами идет. Как подойдет, ты и спроси.