Неточные совпадения
Люди толпой
шли по улицам; ремесленники и занятые люди расходились
по домам, другие гуляли;
пахло известью, пылью, стоячею водой.
В расходной книге у казначея записано:
по предложению его высокопревосходительства дано курьеру Н. Н., отправленному в С.-П. с наинужнейшими донесениями, прогонных денег в оба пути на три лошади из экстраординарной суммы… Книга казначейская
пошла на ревизию, но устерсами не
пахнет.
Я отправился
по этой тропинке; дошел до пасеки. Рядом с нею стоял плетеный сарайчик, так называемый амшаник, куда ставят улья на зиму. Я заглянул в полуоткрытую дверь: темно, тихо, сухо;
пахнет мятой, мелиссой. В углу приспособлены подмостки, и на них, прикрытая одеялом, какая-то маленькая фигура… Я
пошел было прочь…
На дачу он приехал вечером и
пошел со станции обочиной соснового леса, чтоб не
идти песчаной дорогой: недавно
по ней провезли в село колокола, глубоко измяв ее людями и лошадьми. В тишине
идти было приятно, свечи молодых сосен курились смолистым
запахом, в просветах между могучими колоннами векового леса вытянулись
по мреющему воздуху красные полосы солнечных лучей, кора сосен блестела, как бронза и парча.
Проводив ее, чувствуя себя больным от этой встречи, не желая
идти домой, где пришлось бы снова сидеть около Инокова, — Самгин
пошел в поле.
Шел по тихим улицам и думал, что не скоро вернется в этот город, может быть — никогда. День был тихий, ясный, небо чисто вымыто ночным дождем, воздух живительно свеж, рыжеватый плюш дерна источал вкусный
запах.
— Вы,
по обыкновению, глумитесь, Харламов, — печально, однако как будто и сердито сказал хозяин. — Вы — запоздалый нигилист, вот кто вы, — добавил он и пригласил ужинать, но Елена отказалась. Самгин
пошел провожать ее. Было уже поздно и пустынно, город глухо ворчал, засыпая. Нагретые за день дома, остывая, дышали тяжелыми
запахами из каждых ворот. На одной улице луна освещала только верхние этажи домов на левой стороне, а в следующей улице только мостовую, и это раздражало Самгина.
Шел он торговыми улицами, как бы
по дну глубокой канавы, два ряда тяжелых зданий двигались встречу ему, открытые двери магазинов дышали
запахами кожи, масла, табака, мяса, пряностей, всего было много, и все было раздражающе однообразно.
Опять
пошли мы кочевать, под предводительством индийца или, как называет Фаддеев, цыгана, в белой рубашке, выпущенной на синие панталоны, в соломенной шляпе, босиком,
по пустым улицам, стараясь отворачивать от многих лавочек, откуда уж слишком
пахло китайцами.
Спускаемся на Самотеку. После блеска новизны чувствуется старая Москва. На тротуарах и на площади толпится народ,
идут с Сухаревки или стремятся туда. Несут разное старое хоботье: кто носильное тряпье, кто самовар, кто лампу или когда-то дорогую вазу с отбитой ручкой. Вот мешок тащит оборванец, и сквозь дыру просвечивает какое-то синее мясо. Хлюпают
по грязи в мокрой одежде, еще не просохшей от дождя. Обоняется прелый
запах трущобы.
Чем дальше будет
идти собака
по следу, тем сильнее ей будет
пахнуть, и так она дойдет до того места, где днем сидит в траве или ходит фазан.
В Коус я приехал часов в девять вечера, узнал, что Брук Гауз очень не близок, заказал на другое утро коляску и
пошел по взморью. Это был первый теплый вечер 1864. Море, совершенно покойное, лениво шаля, колыхалось; кой-где сверкал, исчезая, фосфорический свет; я с наслаждением вдыхал влажно-йодистый
запах морских испарений, который люблю, как
запах сена; издали раздавалась бальная музыка из какого-то клуба или казино, все было светло и празднично.
— Спасибо, девонька, спасибо, — молвил
Пахом и, привязав рыженькую у ворот,
пошел по указанью.
И хозяин вдруг встревожится, бросится в палатку и почнет там наскоро подальше прибирать, что не всякому можно показывать. Кто понял речи прибежавшего паренька, тот, ни слова не молвив, сейчас же из лавки вон. Тут и другие смекнут, что чем-то нездоровым
запахло, тоже из лавки вон. Сколько бы кто ни учился, сколько бы ни знал языков, ежели он не офеня или не раскольник, ни за что не поймет, чем паренек так напугал хозяина. А это он ему по-офенски вскричал: «Начальство в лавку
идет бумаги читать».
— Как же мне об нем не задуматься? — грустно ответил Абрам. — Теперь хоть
по крестьянству его взять —
пахать ли, боронить ли — первый мастак, сеять даже уж выучился. Опять же насчет лошадей… О прядильном деле и поминать нечего, кого хошь спроси, всяк тебе скажет, что супротив Харлама нет другого работника, нет, да никогда и не бывало. У Марка Данилыча вся его нитка на отбор
идет, и продает он ее, слышь, дороже против всякой другой.
— Не знаю, не умирала, — отделывалась
Паша шуткой, — да что вы, барышня, все про смерть да про смерть! Вот ужо весна придет, встанем мы с вами,
пойдем в лес
по ягоды… Еще так отдохнем, что лучше прежнего заживем!
— Ишь ты! — усмехнулся отец. — Я его на Волгу за делом
посылал, а он девок там разыскивал. Счастлив твой Бог, что поставку хорошо обладил, не то бы я за твое малодушие спину-то нагрел бы. У меня думать не смей самому невесту искать… Каку даст отец, таку и бери… Вот тебе и сказ… А жениться тебе в самом деле пора. Без бабы и
по хозяйству все не ходко
идет, да и в дому жи́лом не
пахнет…
По осени беспременно надо свадьбу сварганить, надоело без хозяйки в доме.
— Что детки? Малы они, кумушка, еще неразумны, — отвечал Иван Григорьич. — Пропащие они дети без матери… Нестройно, неукладно в дому у меня. Не глядел бы… Все, кажись, стоит на своем месте, по-прежнему; все, кажется, порядки
идут, как
шли при покойнице, а не то… Пустым
пахнет, кумушка.
Жаркий день ранней осени. От стоячих прудов
идет блеск и легкий
запах тины… Мертвый замок, опрокинутый в воде, грезит об умершей старине. Скучно снуют лебеди, прокладывая следы
по зеленой ряске, тихо и сонно квакают разомлевшие лягушки.
— Чем это тут
пахнет, а? Кто знает, как сказать
по — немецки «
пахнет»? Колубовский! Ты знаешь, как
по — немецки «
пахнет»? А как
по — немецки: «портить воздух»? А как сказать: «ленивый ученик»? А как сказать: «ленивый ученик испортил воздух в классе»? А как
по — немецки «пробка»? А как сказать: «мы заткнем ленивого ученика пробкой»?.. Колубовский, ты понял? Колубовский,
иди сюда, komm her, mein lieber Kolubowski. Hy-y!..
Александров больше уже не перечитывал своего так быстро облинявшего творения и не упивался
запахом типографии. Верный обещанию, он в тот же день
послал Оленьке
по почте номер «Вечерних досугов», не предчувствуя нового грядущего огорчения.
Александров
идет в лазарет
по длинным, столь давно знакомым рекреационным залам; их полы только что натерты и знакомо
пахнут мастикой, желтым воском и крепким, терпким, но все-таки приятным потом полотеров. Никакие внешние впечатления не действуют на Александрова с такой силой и так тесно не соединяются в его памяти с местами и событиями, как
запахи. С нынешнего дня и до конца жизни память о корпусе и
запах мастики останутся для него неразрывными.
Ночь была полна глубокой тишиной, и темнота ее казалась бархатной и теплой. Но тайная творческая жизнь чуялась в бессонном воздухе, в спокойствии невидимых деревьев, в
запахе земли. Ромашов
шел, не видя дороги, и ему все представлялось, что вот-вот кто-то могучий, властный и ласковый дохнет ему в лицо жарким дыханием. И бы-ла у него в душе ревнивая грусть
по его прежним, детским, таким ярким и невозвратимым вёснам, тихая беззлобная зависть к своему чистому, нежному прошлому…
Однажды Николаев был приглашен к командиру полка на винт. Ромашов знал это. Ночью,
идя по улице, он услышал за чьим-то забором, из палисадника, пряный и страстный
запах нарциссов. Он перепрыгнул через забор и в темноте нарвал с грядки, перепачкав руки в сырой земле, целую охапку этих белых, нежных, мокрых цветов.
С раннего утра передняя была полна аристократами Белого Поля; староста стоял впереди в синем кафтане и держал на огромном блюде страшной величины кулич, за которым он
посылал десятского в уездный город; кулич этот издавал
запах конопляного масла, готовый остановить всякое дерзновенное покушение на целость его; около него,
по бортику блюда, лежали апельсины и куриные яйца; между красивыми и величавыми головами наших бородачей один только земский отличался костюмом и видом: он не только был обрит, но и порезан в нескольких местах, оттого что рука его (не знаю, от многого ли письма или оттого, что он никогда не встречал прелестное сельское утро не выпивши, на мирской счет, в питейном доме кружечки сивухи) имела престранное обыкновение трястись, что ему значительно мешало отчетливо нюхать табак и бриться; на нем был длинный синий сюртук и плисовые панталоны в сапоги, то есть он напоминал собою известного зверя в Австралии, орниторинха, в котором преотвратительно соединены зверь, птица и амфибий.
Опасность миновала, все ужасы этой ночи прошли без следа, и им обоим весело и легко было
идти по белой дороге, ярко освещенной луной, между темными кустарниками, от которых уже тянуло утренней сыростью и сладким
запахом освеженного листа.
— Боже мой, как у вас здесь хорошо! Как хорошо! — говорила Анна,
идя быстрыми и мелкими шагами рядом с сестрой
по дорожке. — Если можно, посидим немного на скамеечке над обрывом. Я так давно не видела моря. И какой чудный воздух: дышишь — и сердце веселится. В Крыму, в Мисхоре, прошлым летом я сделала изумительное открытие. Знаешь, чем
пахнет морская вода во время прибоя? Представь себе — резедой.
И бегут осчастливленные докторским разрешением"знатные иностранцы"обменивать вещества. Сначала обменивают около курзала, надеясь обмануть время и принюхиваясь к
запаху жженого цикория, который так и валит из всех кухонь. Но потом, видя, что время все-таки продолжает
идти черепашьим шагом (требуется,
по малой мере, час на обмен веществ), уходит в подгородние ресторанчики, за полчаса или за сорок минут ходьбы от кургауза.
Теперь сопоставьте-ка эти наблюдения с известиями о саранче, колорадском жучке, гессенской мухе и пр., и скажите
по совести: куда мы
идем? уж не того ли хотим добиться, чтоб и на крестьянских дворах ничем не
пахло?
Вечером, когда садилось солнце, и на стеклах домов устало блестели его красные лучи, — фабрика выкидывала людей из своих каменных недр, словно отработанный шлак, и они снова
шли по улицам, закопченные, с черными лицами, распространяя в воздухе липкий
запах машинного масла, блестя голодными зубами. Теперь в их голосах звучало оживление, и даже радость, — на сегодня кончилась каторга труда, дома ждал ужин и отдых.
— Нет, видно, смял меня этот день, Первое мая! Неловко мне как-то, и точно
по двум дорогам сразу я
иду: то мне кажется, что все понимаю, а вдруг как в туман попала. Вот теперь вы, — смотрю на вас — барыня, — занимаетесь этим делом…
Пашу знаете — и цените его, спасибо вам…
Брат мой Николай, сидя у себя в канцелярии, мечтал о том, как он будет есть свои собственные щи, от которых
идет такой вкусный
запах по всему двору, есть на зеленой травке, спать на солнышке, сидеть
по целым часам за воротами на лавочке и глядеть на поле и лес.
Я знал, что
шел дождик, только потому, что несколько капель упало мне на нос и на руку и что что-то зашлепало
по молодым клейким листьям берез, которые, неподвижно повесив свои кудрявые ветви, казалось, с наслаждением, выражающимся тем сильным
запахом, которым они наполняли аллею, принимали на себя эти чистые, прозрачные капли.
Темною ратью двигается лес навстречу нам. Крылатые ели — как большие птицы; березы — точно девушки. Кислый
запах болота течет
по полю. Рядом со мною
идет собака, высунув розовый язык, останавливается и, принюхавшись, недоуменно качает лисьей головой.
—
Идите проповедуйте эту философию в Греции, где тепло и
пахнет померанцем, а здесь она не
по климату. С кем это я говорил о Диогене? С вами, что ли?
Спустя полчаса Каштанка
шла уже
по улице за людьми, от которых
пахло клеем и лаком. Лука Александрыч покачивался и инстинктивно, наученный опытом, старался держаться подальше от канавы.
Запах раскаленного кремня сменился приятной влажностью. У самого моста Ага, не оглянувшись даже на нас, спрыгнул на камни и, перекинув во всю длину повод через голову коня, взял его конец в левую руку и
пошел по зыбкой плетушке.
Но вот она встала и быстро
пошла к выходу; он — за ней, и оба
шли бестолково,
по коридорам,
по лестницам, то поднимаясь, то спускаясь, и мелькали у них перед глазами какие-то люди в судейских, учительских и удельных мундирах, и всё со значками; мелькали дамы, шубы на вешалках, дул сквозной ветер, обдавая
запахом табачных окурков.
А
послав его к Палаге, забрался в баню, влез там на полок, в тёмный угол, в сырой
запах гниющего дерева и распаренного листа берёзы. Баню не топили всего с неделю времени, а пауки уже заткали серыми сетями всё окно, развесили петли свои
по углам. Кожемякин смотрел на их работу и чувствовал, что его сердце так же крепко оплетено нитями немых дум.
Когда вышли к заставе, на небе чуть брезжило. Продолжая молчать, Ярцев и Кочевой
шли по мостовой мимо дешевых дач, трактиров, лесных складов; под мостом соединительной ветви их прохватила сырость, приятная, с
запахом липы, и потом открылась широкая длинная улица, и на ней ни души, ни огня… Когда дошли до Красного пруда, уже светало.
Вся эта немногосложная и ничтожная
по содержанию сцена произошла на расстоянии каких-нибудь двух минут, но мне показалось, что это была сама вечность, что я уже не я, что все люди превратились в каких-то жалких букашек, что общая зала «Розы» ужасная мерзость, что со мной под руку
идет все прошедшее, настоящее и будущее, что пол под ногами немного колеблется, что
пахнет какими-то удивительными духами, что ножки Шуры отбивают пульс моего собственного сердца.
На дворе выл ветер и крутилась мартовская мокрая метелица,
посылая в глаза целые ливни талого снега. Но Порфирий Владимирыч
шел по дороге, шагая
по лужам, не чувствуя ни снега, ни ветра и только инстинктивно
запахивая полы халата.
Время стоит еще раннее, шестой час в начале; золотистый утренний туман вьется над проселком, едва пропуская лучи только что показавшегося на горизонте солнца; трава блестит; воздух напоен
запахами ели, грибов и ягод; дорога
идет зигзагами
по низменности, в которой кишат бесчисленные стада птиц.
Горничная убежала. Тася поднялась
по нескольким ступенькам на площадку с двумя окнами. Направо стеклянная дверь вела в переднюю, налево — лестница во второй этаж.
По лестницам
шел ковер.
Пахло куреньем. Все смотрело чисто; не похоже было на номера. На стене, около окна, висела пачка листков с карандашом. Тася прочла:"Leider, zu Hause nicht getroffen" [«К сожалению, не застал дома» (нем.).] — и две больших буквы. В стеклянную дверь видна была передняя с лампой, зеркалом и новой вешалкой.
Тася поглядела вправо. Окошко кассы было закрыто. Лестница освещалась газовым рожком; на противоположной стене, около зеркала, прибиты две цветных афиши — одна красная, другая синяя — и белый лист с печатными заглавными строками. Левее выглядывала витрина с красным фоном, и в ней поллиста, исписанного крупным почерком, с какой-то подписью.
По лестнице
шел половик, без ковра.
Запах сеней сменился другим, сладковатым и чадным, от курения порошком и кухонного духа, проползавшего через столовые.
По всей комнате
пошел запах пресных духов и смешался с удушливым воздухом лекарств.
Столовая обдала Тасю спертым воздухом, где можно было распознать пар чайников, волны папиросного дыма,
запах котлет и пива, шедший из буфета. Налево от входа за прилавком продавала печенье и фрукты женщина с усталым лицом, в темном платье. Поперек комнаты
шли накрытые столы. Вдоль правой и левой стены столы поменьше, без приборов, за ними уже сидело
по двое,
по трое. Лакеи мелькали
по зале.
Тася прошла мимо афиш, и ей стало полегче. Это уже
пахло театром. Ей захотелось даже посмотреть на то, что стояло в листе за стеклом. Половик посредине широкой деревянной лестницы пестрел у ней в глазах. Никогда еще она с таким внутренним беспокойством не поднималась ни
по одной лестнице. Балов она не любила, но и не боялась — нигде. Ей все равно было:
идти ли вверх
по мраморным ступеням Благородного собрания или
по красному сукну генерал-губернаторской лестницы. А тут она не решилась вскинуть голову.
Старуха Сарра по-прежнему прыгала и приплясывала
по земляному полу своей комнатки. Беко
пошел в темный угол, чтобы снять с себя платье, единственное, может быть, которое имел. Моя голова кружилась и от едкого неприятного
запаха, царившего в этом ужасном жилище, и от криков безумной. Едва получив узелок от Беко, я кивнула обоим и поспешно направилась к выходу.
Вступив в ограду кладбища, Лунёв медленно
пошёл по широкой аллее, вдыхая глубоко душистый
запах лип.
— Ха-ха, гадать! Куда уж гадать такой малышке! — снова беззвучно рассмеялась Васса. — Пускай только
идет с нами. Попадемся — она выручит. Тетя Леля и бранить не станет. Она Дунятку любит. А через нее, смотришь, спустит и нам вину… Ну, айда, девоньки, вперед! — И костлявая Васса засеменила полуобутыми, в одних чулках, ногами
по холодным доскам коридора, держа крепко за руку Дуню. Оня и
Паша поспешили за ней.