Неточные совпадения
Так как у тунгусов нет грамоты и, следовательно, грамотных людей, то духовное начальство здешнее, для опыта, намерено разослать пока письменные копии с перевода Евангелия в кочевья тунгусов, чтоб наши священники, знающие тунгусский язык, чтением перевода распространяли между ними предварительно и постепенно
истины веры и приготовляли их таким образом к более основательному познанию Священного Писания, в ожидании, когда распространится между ними
знание грамоты и когда можно будет снабдить их печатным переводом.
Ведь как ни прекрасно то и другое,
знание и
истина, но ты справедливо рассудишь, почитая иное и еще прекраснейшим: природу блага надо почитать еще выше.
Но особенно характерно в этом отношении известное место 6‑й книги «Государства» о благе: «так это, доставляющее истинность познаваемому и дающее силу познающему, называй идеей блага, причиной
знания и
истины, поскольку она познается умом.
Сила веры, ее, так сказать, гениальность измеряется именно той степенью объективности, какую в ней получает религиозно открываемая
истина: такая вера призывается двигать горами, от нее требуется свою объективность религиозной
истины ставить выше объективности эмпирического
знания, которое говорит, что гора неподвижна: crede ad absurdum [Верь до абсурда (лат.)], таков постулат веры.
Рассуждая же в восходящем направлении (ανιόντες), скажем, что она не есть душа, или ум, не имеет ни фантазии, ни представления, ни слова, ни разумения; не высказывается и не мыслится; не есть число, или строй, или величина, или малость, или равенство, или неравенство, или сходство, или несходство; она не стоит и не движется, не покоится и не имеет силы, не есть сила или свет; не живет и не есть жизнь; не сущность, не вечность и не время; не может быть доступна мышлению; не ведение, не
истина; не царство и не мудрость; не единое, не единство (ένότης), не божество, не благость, не дух, как мы понимаем; не отцовство, не сыновство, вообще ничто из ведомого нам или другим сущего, не есть что-либо из не сущего или сущего, и сущее не знает ее как такового (ουδέ τα οντά γινώσκει αυτόν ή αΰθή εστίν), и она не знает сущего как такового; и она не имеет слова (ουδέ λόγος αυτής εστίν), ни имени, ни
знания; ни тьма, ни свет; ни заблуждение, ни
истина; вообще не есть ни утверждение (θέσις), ни отрицание (αφαίρεσις); делая относительно нее положительные и отрицательные высказывания (των μετ αύτη'ν θέσεις καί οίραιρε'σεις ποιούντες), мы не полагаем и не отрицаем ее самой; ибо совершенная единая причина выше всякого положения, и начало, превосходящее совершенно отрешенное от всего (абсолютное) и для всего недоступное, остается превыше всякого отрицания» (καί υπέρ πασαν αφαίρεσιν ή υπεροχή των πάντων απλώς οίπολελυμένου και έιε' κείνα των όλων) (de mystica theologia, cap.
Внешняя принудительность
истин веры не отвечала бы основным требованиям религиозного сознания, и достоинству чтущего нашу свободу Божества не соответствовало бы насиловать нашу личность, хотя бы даже логическим принуждением или насилием
знания.
Не превращается ли свободная вера в принудительное
знание, когда
истина Христова становится авторитетом, материально воспринимаемым и не требующим подвига избрания?
Вообще нужно сказать, что в теории научного
знания Маха есть большая доля
истины, бóльшая, чем в неокантианстве.
«Если
истина есть не копия действительности, не символическое воспроизведение ее и не явление ее, сообразное с законами познавательной деятельности, а сама действительность в дифференцированной форме, то критерием
истины может быть только наличность самой познаваемой действительности, наличность познаваемого бытия в акте
знания.
Можно ли примириться с дуализмом
знания и веры, дуализмом двух разумов и двух критериев
истины?
Но чувствуется ли возможность выхода, созревает ли внутренняя сила для свыше посланного виденья
истины о
знании и вере?
Лосский утверждает, что само содержание опыта заключает твердость
знания и критерий
истины, что
истина входит в нас и насилует нас.
Истина есть обладание реальным предметом, и
знание Бога есть присутствие Его в нас.
Но окончательная
истина веры не упраздняет
истины знания и долга познавать.
И наука, и философия должны подчиниться свету религиозной веры не для упразднения своих
истин, а для просветления этих
истин в полноте
знания и жизни.
В церкви и в вере дана абсолютная
истина и абсолютная жизнь, и именно поэтому сфера церковной жизни должна быть отграничена от государства и от
знания как сфер принудительных и неабсолютных.
[Скоро, скоро настанут времена, когда наука восстановит в своих правах многие
истины алхимии, астрологии, магии, когда реабилитированы будут
знания средневековья и Возрождения.]
Для мудрого, для посвященного
истины религиозной жизни,
истины веры оказываются
знанием.
Это есть спасение через
знание той
истины, что бытие есть страдание, т. е., в конце концов, спасение для немногих, ибо лишь немногие — знающие.
В дело науки он ценит только прикладные
знания, нагло игнорируя всю подготовительную теоретическую работу и предоставляя исследователям
истины отыскивать ее на собственный риск.
Со всею силой юности и жаром ученика, гордого
знаниями, свято верующего в их
истину, он говорил о том, что было ясно для него, — говорил не столько для матери, сколько проверяя самого себя.
Как египтянин на все положения, которые ему предлагались жрецами как
истина, не смотрел так, как мы теперь смотрим на них, — как на верования, — а как на откровения высшего, доступного человеку
знания, то есть науку, точно так же и теперь наивные люди, не знающие науки, смотрят на всё то, что им выдается теперешними жрецами науки за несомненную
истину, — верят в нее.
В склонности верить в то, что нам выдается за
истину, заключается и добро и зло. Именно эта склонность делает возможным поступательное движение общества, и именно она делает это поступательное движение столь медленным и мучительным: каждое поколение благодаря ей без усилия получает достающееся ему по наследству
знание, приобретенное тяжелым трудом прежде живших людей, и каждое поколение благодаря ей оказывается порабощенным ошибками и заблуждениями своих предшественников.
Это есть англосаксонский прагматизм, который очень чувствуется у Гекера и который в сущности противоречит коммунистическому миросозерцанию, претендующему на
знание абсолютной
истины.
Глаза его начали меняться уже в вагоне, по дороге в столицу, куда они вдвоем, в отдельном купе, ехали искать, как он говорил там, в саду, «света
знаний,
истины и труда».
Истина не нужна была ему, и он не искал ее, его совесть, околдованная пороком и ложью, спала или молчала; он, как чужой или нанятый с другой планеты, но участвовал в общей жизни людей, был равнодушен к их страданиям, идеям, религиям,
знаниям, исканиям, борьбе, он не сказал людям ни одного доброго слова, не написал ни одной полезной, непошлой строчки, не сделал людям ни на один грош, а только ел их хлеб, пил их вино, увозил их жен, жил их мыслями и, чтобы оправдать свою презренную, паразитную жизнь перед ними и самим собой, всегда старался придавать себе такой вид, как будто он выше и лучше их.
Стремление к
истине, к
знанию не исключает никаким образом частного употребления жизни; можно равно быть при этом химиком, медиком, артистом, купцом.
Истина эта стала достоянием человечества, и если человечество не возвращается назад в своих побочных
знаниях механики, алгебры, астрономии, тем более в основном и главном
знании определения своей жизни оно не может итти назад.
Таким образом,
знание становится в их руках орудием их личных стремлений;
истина признается там только, где она удовлетворяет их вкусу, согласна с их выгодами.
Что такое парламент, как не узаконение раздора, как не преобладание «мнений» над «
знанием» (употребляю эти слова в Платоновском смысле), как не бессилие перейти от жизни в
Истине?
Тут и Овидий, и «оксиос», и метание орлецов, и припевание при благочестивой казни во вкусе Жуковского, и свещи, и гребенi «на браду», и
знание всех орденов, и пытание тайностей по «Чину явления
истины»…
К нашему великому горю, наши великие и малые служители муз сильно хромают по части
знаний, а
знания даются, если верить старым
истинам, одним только трудом.
Искал я к
истине пути,
Хотел узнать всему причину, —
Но нам ли таинств ключ найти,
Измерить мудрости пучину?
Все наши
знания — мечта,
Вся наша мудрость — суета!
Пфуль был один из тех безнадежно, неизменно, до мученичества самоуверенных людей, которыми только бывают немцы, и потому именно, что только немцы бывают самоуверенными на основании отвлеченной идеи — науки, т. е. мнимого
знания совершенной
истины.