Неточные совпадения
Туча надвинулась, захватила его, и копна,
на которой он лежал, и другие копны и воза и весь луг с дальним
полем — всё
заходило и заколыхалось под размеры этой дикой развеселой песни с вскриками, присвистами и ёканьями.
Он начал с большим вниманием глядеть
на нее в церкви, старался заговаривать с нею. Сначала она его дичилась и однажды, перед вечером, встретив его
на узкой тропинке, проложенной пешеходами через ржаное
поле,
зашла в высокую, густую рожь, поросшую полынью и васильками, чтобы только не попасться ему
на глаза. Он увидал ее головку сквозь золотую сетку колосьев, откуда она высматривала, как зверок, и ласково крикнул ей...
Бывало —
зайдет солнце, прольются в небесах огненные реки и — сгорят, ниспадет
на бархатную зелень сада золотисто-красный пепел, потом всё вокруг ощутимо темнеет, ширится, пухнет, облитое теплым сумраком, опускаются сытые солнцем листья, гнутся травы к земле, всё становится мягче, пышнее, тихонько дышит разными запахами, ласковыми, как музыка, — и музыка плывет издали, с
поля: играют зорю в лагерях.
Старик в халате точно скатывается с террасы по внутренней лесенке и кубарем вылетает
на двор. Подобрав
полы халата, он
заходит сзади лошади и начинает
на нее махать руками.
Но зато, как только выпадет первый вёдреный день, работа закипает не
на шутку. Разворачиваются почерневшие валы и копны; просушиваются намокшие снопы ржи. Ни пощады, ни льготы — никому. Ежели и двойную работу мужик сработал, все-таки, покуда не
зашло солнышко, барин с
поля не спустит. Одну работу кончил — марш
на другую!
На то он и образцовый хозяин, чтоб про него говорили...
Окончив обед, князь повел его в свой кабинет, взял фуражку, затем спустился с ним вниз,
зашел к нему посмотреть как он устроился, и дать ему возможность взять шляпу. Заметив неприбранную
на полу веревку, распушил находившегося тут Петра, при чем ударил его для вразумления арапником.
Когда новые постояльцы поселились у Миропы Дмитриевны, она в ближайшее воскресенье не преминула
зайти к ним с визитом в костюме весьма франтоватом: волосы
на ее висках были, сколько только возможно, опущены низко; бархатная черная шляпка с длинными и высоко приподнятыми
полями и с тульей несколько набекрень принадлежала к самым модным, называемым тогда шляпками Изабеллины; платье мериносовое, голубого цвета, имело надутые, как пузыри, рукава; стан Миропы Дмитриевны перетягивал шелковый кушак с серебряной пряжкой напереди, и, сверх того, от всей особы ее веяло благоуханием мусатовской помады и духов амбре.
Выйдя
на двор, гостьи и молодой хозяин сначала направились в яровое
поле, прошли его,
зашли в луга, прошли все луга,
зашли в небольшой перелесок и тот весь прошли. В продолжение всего этого времени, m-lle Прыхина беспрестанно уходила то в одну сторону, то в другую, видимо, желая оставлять Павла с m-me Фатеевой наедине. Та вряд ли даже, в этом случае, делала ей какие-либо особенные откровенности, но она сама догадалась о многом: о, в этом случае m-lle Прыхина была преопытная и предальновидная!
Посредник обиделся (перед ним действительно как будто фига вдруг выросла) и уехал, а Конон Лукич остался дома и продолжал «колотиться» по-старому.
Зайдет в лес — бабу поймает, лукошко с грибами отнимет; заглянет в
поле — скотину выгонит и штраф возьмет. С утра до вечера все в маете да в маете. Только в праздник к обедне сходит, и как ударят к «Достойно», непременно падет
на колени, вынет платок и от избытка чувств сморкнется.
Подо мною
пол заходил, меня опалила дикая злоба, я заорал
на хозяйку и был усердно избит.
Когда комнаты стояли пустые, в ожидании новых насельников, я
зашел посмотреть
на голые стены с квадратными пятнами
на местах, где висели картины, с изогнутыми гвоздями и ранами от гвоздей. По крашеному
полу были разбросаны разноцветные лоскутки, клочья бумаги, изломанные аптечные коробки, склянки от духов и блестела большая медная булавка.
— Знаю и я эти звуки, знаю и я то умиление и ожидание, которые находят
на душу под сенью леса, в его недрах, или вечером, в открытых
полях, когда
заходит солнце и река дымится за кустами.
Я
зашел в вашу каюту, где среди беспорядка, разбитой посуды и валяющихся
на полу тряпок открыл кучу огромных карабкающихся жуков грязного зеленого цвета.
Казаки сидели за ужином в мазаных сенях кордона,
на земляном
полу, вокруг низкого татарского столика, когда речь
зашла о череде в секрет. — Кому ж нынче итти? — крикнул один из казаков, обращаясь к уряднику в отворенную дверь хаты.
Санин
зашел в нее, чтобы выпить стакан лимонаду; но в первой комнате, где, за скромным прилавком,
на полках крашеного шкафа, напоминая аптеку, стояло несколько бутылок с золотыми ярлыками и столько же стеклянных банок с сухарями, шоколадными лепешками и леденцами, — в этой комнате не было ни души; только серый кот жмурился и мурлыкал, перебирая лапками
на высоком плетеном стуле возле окна, и, ярко рдея в косом луче вечернего солнца, большой клубок красной шерсти лежал
на полу рядом с опрокинутой корзинкой из резного дерева.
Предвкушая возможность вытянуться
на лавке или хоть
на полу в теплой избе,
захожу в избу… в одну… в другую… в третью…
Изорин спал поперек нар, один опорок свалился
на пол. Так и не пришлось мне поговорить со старым товарищем по сцене: когда я
зашел через месяц, его опять разыскали друзья и увезли.
Таня вышла из ее комнаты и через девичью, не
заходя в свою каморку, вышла
на заднее крыльцо, спустилась с него и, быстро пробежав двор, очутилась в
поле. Она вздохнула полною грудью.
Заходило солнце, кресты
на главах монастырских церквей плавились и таяли, разбрызгивая красноватые лучи; гудели майские жуки, летая над берёзами, звонко перекликались стрижи, кромсая воздух кривыми линиями
полётов, заунывно играл пастух, и всё вокруг требовало тишины.
Раз
на рекогносцировке я попал в турецкую деревушку,
захожу в один дом, чтобы напиться, — вижу, сидит
на полу на ковре старый-старый турок с седой длинной бородой и читает коран.
И рассказала: ночью она
зашла в палату, где помещался генерал, видит: лежит он
на полу мертвый, с синим лицом и раскинутыми руками.
Он был простосердечен и умел сообщать свое оживление другим. Моя сестра, подумав минуту, рассмеялась и повеселела вдруг, внезапно, как тогда
на пикнике. Мы пошли в
поле и, расположившись
на траве, продолжали наш разговор и смотрели
на город, где все окна, обращенные
на запад, казались ярко-золотыми оттого, что
заходило солнце.
Солнце уже
зашло за макушки березовой аллеи, пыль укладывалась в
поле, даль виднелась явственнее и светлее в боковом освещении, тучи совсем разошлись, па гумне из-за деревьев видны были три новые крыши скирд, и мужики сошли с них; телеги с громкими криками проскакали, видно, в последний раз; бабы с граблями
на плечах и свяслами
на кушаках с громкою песнью прошли домой, а Сергей Михайлыч все не приезжал, несмотря
на то, что я давно видела, как он съехал под гору.
— Да, хорошая… — согласился Саша. — Ваша мама по-своему, конечно, и очень добрая и милая женщина, но… как вам сказать? Сегодня утром рано
зашел я к вам в кухню, а там четыре прислуги спят прямо
на полу, кроватей нет, вместо постелей лохмотья, вонь, клопы, тараканы… То же самое, что было двадцать лет назад, никакой перемены. Ну, бабушка, бог с ней,
на то она и бабушка; а ведь мама небось по-французски говорит, в спектаклях участвует. Можно бы, кажется, понимать.
Через полчаса смотритель сам
зашел в больницу. Настя сидела
на полу и рыдала. Койки все были заняты, и несколько больных помещались
на соломенных тюфяках
на полу.
На дворе была морозная ночь; полная луна ярко светила
на поле и серебрила окраины яра, но не
заходила в ущелье, где было бы темно, совсем как в преисподней, если бы из кузнечного горна, перед которым правили насеки, не сыпались красные искры да не падал красный пук света из окна хозяйской круглой комнаты.
То же самое
заходило у него и теперь, когда его приметили в
поле три мужика, наблюдавшие тучу за Долгим лесом. Егор в ужасе бежал от своего быка и махал
на него руками, крича: «Тпружъ! тпружъ!»
Саша вспомнил его «дом» —
заходил раз: комнатку от сапожника, грязную, тухлую, воняющую кожей, заваленную газетами и старым заношенным платьем, пузырек с засохшими чернилами, комки весенней грязи
на полу… Помолчали.
Заходило солнце, спускались сумерки, восходила луна, и серебристый свет ее тихо ложился
на пыльный, до
полу покрытый толстым фризом и заваленный фолиантами стол, а мы всё беседовали. Я где-нибудь сидел в углу, а сухой старик ходил — и ровною, благородною ораторскою речью повествовал мне о деяниях великих людей Греции, Рима и Карфагена. И я все это слушал — и слушал, часто весь дрожа и замирая от страстного волнения.
Акуля более всего напрягала внимание, когда речь
заходила о том, каким образом умерла у них в селе Мавра, жена бывшего пьяницы-пономаря, — повествование, без которого не проходила ни одна засидка и которое тем более возбуждало любопытство сиротки, что сама она не раз видела пономариху в
поле и встречалась прежде с нею часто
на улице. Кончину Мавры объясняли следующим образом.
Макс покачнулся, прыгнул, как был,
на пол и
заходил на руках…
Банкирша отняла от лица платок, вскочила и, шурша своим тяжелым платьем,
заходила по гостиной. Слезы, самые настоящие, крупные, капали с ее глаз
на пол.
Зайдут в
поле или
на ригу посмотреть, только головами качают.
У нас он спал редко, и обыкновенно или
на крыльце, или если с вечера
заходил горячий разговор, не доконченный к ночи, то Овцебык ложился
на полу между нашими кроватями, не позволяя себе подостлать ничего, кроме реденького половика.
Один раз в течение первого года их хозяйства я
заходил посмотреть
на литераторского наследника и застал его и отличном положении: он ползал по
полу настоящим санкюлотом, с заткнутым за пояс подолом, и махал деревянною ложкой, а неподалеку от него катался горшок с пшенною кашей: всяк ли еще имел в детстве такое благополучие!
Высоко над
полями стояло небо и тоже смотрело в себя; где-то за спиной Юрасова
заходило солнце и по всему простору земли расстилало длинные, прямые лучи, — и никто не смотрел
на него в этой пустыне, никто не думал о нем и не знал.
Солнце
зашло, и серая паутинка легла
на тихую землю и тихое небо. Серая паутина легла
на лицо, меркнут
на нем последние отблески заката, и мертвеет оно. Приди ко мне! отчего ты не приходишь? Солнце
зашло, и темнеют
поля. Так одиноко, и так больно одинокому сердцу. Так одиноко, так больно. Приди. Солнце
зашло. Темнеют
поля. Приди же, приди!
Он ее, слышь, кормилец, все в одиночку
на работу посылал, то в саду заставит
полоть, либо пшеницу там обшастать, баню истопить, белье вымыть, а сам все к ней
заходит, будто надсматривать; хозяйка его тем летом прытко хворала, и он будто такое имел намеренье: «Как, говорит, супружница моя жизнь покончит, так, говорит, Марфушка, я
на тебе женюсь; барин мне невестою не постоит: кого хочу, того и беру».
Доктор и Гришуткин в отведенной для них комнате нашли две громадные постели, постланные
на полу, из перин. Доктор разделся, лег и укрылся с головой. Следователь разделся и лег, но долго ворочался, потом встал и
заходил из угла в угол. Это был беспокойнейший человек.
Той порой по всему королевству, по всем корчмам, постоялым дворам поползли слухи, разговоры, бабьи наговоры, что, мол, такая история с королевой приключилась — вся кругом начисто золотом обросла, одни пятки мясные наружу торчат. Известно, но не бывает
поля без ржи, слухов без лжи. Сидел в одной такой корчме проходящий солдат 18-го пехотного Вологодского полка, первой роты барабанщик. Домой
на побывку шел, приустал, каблуки посбил, в корчму
зашел винцом поразвлечься.
Крестьянин. Чья? Известно чья. Вот он, толстопузый черт, захватил тысячу семьсот десятин, сам один, и все ему мало, а мы уже и кур перестаем держать — выпустить некуда. В пору и скотину переводить. Кормов нету. А
зайдет на его
поле теленок али лошадь — штрах, продавай последнее, ему отдавай.
Павлоградские два эскадрона стояли биваками, среди выбитого до тла скотом и лошадьми, уже выколосившегося ржаного
поля. Дождь лил ливнем, и Ростов с покровительствуемым им молодым офицером Ильиным сидел под сгороженным
на скорую руку шалашиком. Офицер их полка с длинными усами, продолжавшимися от щек, ездивший в штаб и застигнутый дождем
зашел к Ростову.