Неточные совпадения
Туча надвинулась, захватила его, и копна,
на которой он лежал, и другие копны и воза и весь луг с дальним
полем — всё
заходило и заколыхалось под размеры этой дикой развеселой песни с вскриками, присвистами и ёканьями.
Он начал с большим вниманием глядеть
на нее в церкви, старался заговаривать с нею. Сначала она его дичилась и однажды, перед вечером, встретив его
на узкой тропинке, проложенной пешеходами через ржаное
поле,
зашла в высокую, густую рожь, поросшую полынью и васильками, чтобы только не попасться ему
на глаза. Он увидал ее головку сквозь золотую сетку колосьев, откуда она высматривала, как зверок, и ласково крикнул ей...
Но зато, как только выпадет первый вёдреный день, работа закипает не
на шутку. Разворачиваются почерневшие валы и копны; просушиваются намокшие снопы ржи. Ни пощады, ни льготы — никому. Ежели и двойную работу мужик сработал, все-таки, покуда не
зашло солнышко, барин с
поля не спустит. Одну работу кончил — марш
на другую!
На то он и образцовый хозяин, чтоб про него говорили...
Старик в халате точно скатывается с террасы по внутренней лесенке и кубарем вылетает
на двор. Подобрав
полы халата, он
заходит сзади лошади и начинает
на нее махать руками.
Бывало —
зайдет солнце, прольются в небесах огненные реки и — сгорят, ниспадет
на бархатную зелень сада золотисто-красный пепел, потом всё вокруг ощутимо темнеет, ширится, пухнет, облитое теплым сумраком, опускаются сытые солнцем листья, гнутся травы к земле, всё становится мягче, пышнее, тихонько дышит разными запахами, ласковыми, как музыка, — и музыка плывет издали, с
поля: играют зорю в лагерях.
Выйдя
на двор, гостьи и молодой хозяин сначала направились в яровое
поле, прошли его,
зашли в луга, прошли все луга,
зашли в небольшой перелесок и тот весь прошли. В продолжение всего этого времени, m-lle Прыхина беспрестанно уходила то в одну сторону, то в другую, видимо, желая оставлять Павла с m-me Фатеевой наедине. Та вряд ли даже, в этом случае, делала ей какие-либо особенные откровенности, но она сама догадалась о многом: о, в этом случае m-lle Прыхина была преопытная и предальновидная!
Посредник обиделся (перед ним действительно как будто фига вдруг выросла) и уехал, а Конон Лукич остался дома и продолжал «колотиться» по-старому.
Зайдет в лес — бабу поймает, лукошко с грибами отнимет; заглянет в
поле — скотину выгонит и штраф возьмет. С утра до вечера все в маете да в маете. Только в праздник к обедне сходит, и как ударят к «Достойно», непременно падет
на колени, вынет платок и от избытка чувств сморкнется.
Санин
зашел в нее, чтобы выпить стакан лимонаду; но в первой комнате, где, за скромным прилавком,
на полках крашеного шкафа, напоминая аптеку, стояло несколько бутылок с золотыми ярлыками и столько же стеклянных банок с сухарями, шоколадными лепешками и леденцами, — в этой комнате не было ни души; только серый кот жмурился и мурлыкал, перебирая лапками
на высоком плетеном стуле возле окна, и, ярко рдея в косом луче вечернего солнца, большой клубок красной шерсти лежал
на полу рядом с опрокинутой корзинкой из резного дерева.
Когда новые постояльцы поселились у Миропы Дмитриевны, она в ближайшее воскресенье не преминула
зайти к ним с визитом в костюме весьма франтоватом: волосы
на ее висках были, сколько только возможно, опущены низко; бархатная черная шляпка с длинными и высоко приподнятыми
полями и с тульей несколько набекрень принадлежала к самым модным, называемым тогда шляпками Изабеллины; платье мериносовое, голубого цвета, имело надутые, как пузыри, рукава; стан Миропы Дмитриевны перетягивал шелковый кушак с серебряной пряжкой напереди, и, сверх того, от всей особы ее веяло благоуханием мусатовской помады и духов амбре.
Зайдут в
поле или
на ригу посмотреть, только головами качают.
Подо мною
пол заходил, меня опалила дикая злоба, я заорал
на хозяйку и был усердно избит.
Когда комнаты стояли пустые, в ожидании новых насельников, я
зашел посмотреть
на голые стены с квадратными пятнами
на местах, где висели картины, с изогнутыми гвоздями и ранами от гвоздей. По крашеному
полу были разбросаны разноцветные лоскутки, клочья бумаги, изломанные аптечные коробки, склянки от духов и блестела большая медная булавка.
Заходило солнце, кресты
на главах монастырских церквей плавились и таяли, разбрызгивая красноватые лучи; гудели майские жуки, летая над берёзами, звонко перекликались стрижи, кромсая воздух кривыми линиями
полётов, заунывно играл пастух, и всё вокруг требовало тишины.
— Знаю и я эти звуки, знаю и я то умиление и ожидание, которые находят
на душу под сенью леса, в его недрах, или вечером, в открытых
полях, когда
заходит солнце и река дымится за кустами.
Я
зашел в вашу каюту, где среди беспорядка, разбитой посуды и валяющихся
на полу тряпок открыл кучу огромных карабкающихся жуков грязного зеленого цвета.
Казаки сидели за ужином в мазаных сенях кордона,
на земляном
полу, вокруг низкого татарского столика, когда речь
зашла о череде в секрет. — Кому ж нынче итти? — крикнул один из казаков, обращаясь к уряднику в отворенную дверь хаты.
Раз
на рекогносцировке я попал в турецкую деревушку,
захожу в один дом, чтобы напиться, — вижу, сидит
на полу на ковре старый-старый турок с седой длинной бородой и читает коран.
Предвкушая возможность вытянуться
на лавке или хоть
на полу в теплой избе,
захожу в избу… в одну… в другую… в третью…
Изорин спал поперек нар, один опорок свалился
на пол. Так и не пришлось мне поговорить со старым товарищем по сцене: когда я
зашел через месяц, его опять разыскали друзья и увезли.
Он был простосердечен и умел сообщать свое оживление другим. Моя сестра, подумав минуту, рассмеялась и повеселела вдруг, внезапно, как тогда
на пикнике. Мы пошли в
поле и, расположившись
на траве, продолжали наш разговор и смотрели
на город, где все окна, обращенные
на запад, казались ярко-золотыми оттого, что
заходило солнце.
Саша вспомнил его «дом» —
заходил раз: комнатку от сапожника, грязную, тухлую, воняющую кожей, заваленную газетами и старым заношенным платьем, пузырек с засохшими чернилами, комки весенней грязи
на полу… Помолчали.
На дворе была морозная ночь; полная луна ярко светила
на поле и серебрила окраины яра, но не
заходила в ущелье, где было бы темно, совсем как в преисподней, если бы из кузнечного горна, перед которым правили насеки, не сыпались красные искры да не падал красный пук света из окна хозяйской круглой комнаты.
Через полчаса смотритель сам
зашел в больницу. Настя сидела
на полу и рыдала. Койки все были заняты, и несколько больных помещались
на соломенных тюфяках
на полу.
Солнце уже
зашло за макушки березовой аллеи, пыль укладывалась в
поле, даль виднелась явственнее и светлее в боковом освещении, тучи совсем разошлись, па гумне из-за деревьев видны были три новые крыши скирд, и мужики сошли с них; телеги с громкими криками проскакали, видно, в последний раз; бабы с граблями
на плечах и свяслами
на кушаках с громкою песнью прошли домой, а Сергей Михайлыч все не приезжал, несмотря
на то, что я давно видела, как он съехал под гору.
— Да, хорошая… — согласился Саша. — Ваша мама по-своему, конечно, и очень добрая и милая женщина, но… как вам сказать? Сегодня утром рано
зашел я к вам в кухню, а там четыре прислуги спят прямо
на полу, кроватей нет, вместо постелей лохмотья, вонь, клопы, тараканы… То же самое, что было двадцать лет назад, никакой перемены. Ну, бабушка, бог с ней,
на то она и бабушка; а ведь мама небось по-французски говорит, в спектаклях участвует. Можно бы, кажется, понимать.
Акуля более всего напрягала внимание, когда речь
заходила о том, каким образом умерла у них в селе Мавра, жена бывшего пьяницы-пономаря, — повествование, без которого не проходила ни одна засидка и которое тем более возбуждало любопытство сиротки, что сама она не раз видела пономариху в
поле и встречалась прежде с нею часто
на улице. Кончину Мавры объясняли следующим образом.
У нас он спал редко, и обыкновенно или
на крыльце, или если с вечера
заходил горячий разговор, не доконченный к ночи, то Овцебык ложился
на полу между нашими кроватями, не позволяя себе подостлать ничего, кроме реденького половика.
Он ее, слышь, кормилец, все в одиночку
на работу посылал, то в саду заставит
полоть, либо пшеницу там обшастать, баню истопить, белье вымыть, а сам все к ней
заходит, будто надсматривать; хозяйка его тем летом прытко хворала, и он будто такое имел намеренье: «Как, говорит, супружница моя жизнь покончит, так, говорит, Марфушка, я
на тебе женюсь; барин мне невестою не постоит: кого хочу, того и беру».
То же самое
заходило у него и теперь, когда его приметили в
поле три мужика, наблюдавшие тучу за Долгим лесом. Егор в ужасе бежал от своего быка и махал
на него руками, крича: «Тпружъ! тпружъ!»
Банкирша отняла от лица платок, вскочила и, шурша своим тяжелым платьем,
заходила по гостиной. Слезы, самые настоящие, крупные, капали с ее глаз
на пол.
Заходило солнце, спускались сумерки, восходила луна, и серебристый свет ее тихо ложился
на пыльный, до
полу покрытый толстым фризом и заваленный фолиантами стол, а мы всё беседовали. Я где-нибудь сидел в углу, а сухой старик ходил — и ровною, благородною ораторскою речью повествовал мне о деяниях великих людей Греции, Рима и Карфагена. И я все это слушал — и слушал, часто весь дрожа и замирая от страстного волнения.
И рассказала: ночью она
зашла в палату, где помещался генерал, видит: лежит он
на полу мертвый, с синим лицом и раскинутыми руками.
Макс покачнулся, прыгнул, как был,
на пол и
заходил на руках…
Высоко над
полями стояло небо и тоже смотрело в себя; где-то за спиной Юрасова
заходило солнце и по всему простору земли расстилало длинные, прямые лучи, — и никто не смотрел
на него в этой пустыне, никто не думал о нем и не знал.
Солнце
зашло, и серая паутинка легла
на тихую землю и тихое небо. Серая паутина легла
на лицо, меркнут
на нем последние отблески заката, и мертвеет оно. Приди ко мне! отчего ты не приходишь? Солнце
зашло, и темнеют
поля. Так одиноко, и так больно одинокому сердцу. Так одиноко, так больно. Приди. Солнце
зашло. Темнеют
поля. Приди же, приди!
Доктор и Гришуткин в отведенной для них комнате нашли две громадные постели, постланные
на полу, из перин. Доктор разделся, лег и укрылся с головой. Следователь разделся и лег, но долго ворочался, потом встал и
заходил из угла в угол. Это был беспокойнейший человек.
Таня вышла из ее комнаты и через девичью, не
заходя в свою каморку, вышла
на заднее крыльцо, спустилась с него и, быстро пробежав двор, очутилась в
поле. Она вздохнула полною грудью.
Окончив обед, князь повел его в свой кабинет, взял фуражку, затем спустился с ним вниз,
зашел к нему посмотреть как он устроился, и дать ему возможность взять шляпу. Заметив неприбранную
на полу веревку, распушил находившегося тут Петра, при чем ударил его для вразумления арапником.
Павлоградские два эскадрона стояли биваками, среди выбитого до тла скотом и лошадьми, уже выколосившегося ржаного
поля. Дождь лил ливнем, и Ростов с покровительствуемым им молодым офицером Ильиным сидел под сгороженным
на скорую руку шалашиком. Офицер их полка с длинными усами, продолжавшимися от щек, ездивший в штаб и застигнутый дождем
зашел к Ростову.
Той порой по всему королевству, по всем корчмам, постоялым дворам поползли слухи, разговоры, бабьи наговоры, что, мол, такая история с королевой приключилась — вся кругом начисто золотом обросла, одни пятки мясные наружу торчат. Известно, но не бывает
поля без ржи, слухов без лжи. Сидел в одной такой корчме проходящий солдат 18-го пехотного Вологодского полка, первой роты барабанщик. Домой
на побывку шел, приустал, каблуки посбил, в корчму
зашел винцом поразвлечься.
Крестьянин. Чья? Известно чья. Вот он, толстопузый черт, захватил тысячу семьсот десятин, сам один, и все ему мало, а мы уже и кур перестаем держать — выпустить некуда. В пору и скотину переводить. Кормов нету. А
зайдет на его
поле теленок али лошадь — штрах, продавай последнее, ему отдавай.
Один раз в течение первого года их хозяйства я
заходил посмотреть
на литераторского наследника и застал его и отличном положении: он ползал по
полу настоящим санкюлотом, с заткнутым за пояс подолом, и махал деревянною ложкой, а неподалеку от него катался горшок с пшенною кашей: всяк ли еще имел в детстве такое благополучие!