Неточные совпадения
Стал вновь читать он без разбора.
Прочел он Гиббона, Руссо,
Манзони, Гердера, Шамфора,
Madame de Staёl, Биша, Тиссо,
Прочел скептического Беля,
Прочел творенья Фонтенеля,
Прочел из наших кой-кого,
Не отвергая ничего:
И альманахи, и
журналы,
Где поученья нам твердят,
Где нынче так меня бранят,
А где такие мадригалы
Себе встречал я иногда:
Е sempre bene, господа.
Вот уже полтора месяца, как я в крепости N; Максим Максимыч ушел на охоту… я один; сижу у окна; серые тучи закрыли горы до подошвы; солнце сквозь туман кажется желтым пятном. Холодно; ветер свищет и колеблет ставни… Скучно!
Стану продолжать свой
журнал, прерванный столькими странными событиями.
— Я эту теорию его знаю. Я читала его
статью в
журнале о людях, которым все разрешается… Мне приносил Разумихин…
Я вот, Родя, твою
статью в
журнале читаю уже в третий раз, мне Дмитрий Прокофьич принес.
— Господин Разумихин?
Статью вашего брата? В
журнале? Есть такая
статья? Не знал я. Вот, должно быть, любопытно-то! Но куда же вы, Авдотья Романовна?
— Из книжной лавки: ходил узнать, не вышли ли
журналы. Читали мою
статью?
— Ах да, тут очень интересная
статья, — сказал Свияжский про
журнал, который Левин держал в руках. — Оказывается, — прибавил он с веселым оживлением, — что главным виновником раздела Польши был совсем не Фридрих. Оказывается…
Наконец на третий месяц в серьезном
журнале появилась критическая
статья. Сергей Иванович знал и автора
статьи. Он встретил его раз у Голубцова.
Между тем Николай Петрович успел, еще при жизни родителей и к немалому их огорчению, влюбиться в дочку чиновника Преполовенского, бывшего хозяина его квартиры, миловидную и, как говорится, развитую девицу: она в
журналах читала серьезные
статьи в отделе «Наук».
Нашел папку с коллекцией нелегальных открыток, эпиграмм, запрещенных цензурой стихов и, хмурясь,
стал пересматривать эти бумажки. Неприятно было убедиться в том, как все они пресны, ничтожны и бездарны в сравнении с тем, что печатали сейчас юмористические
журналы.
Томилина не любили и здесь. Ему отвечали скупо, небрежно. Клим находил, что рыжему учителю нравится это и что он нарочно раздражает всех. Однажды писатель Катин, разругав
статью в каком-то
журнале, бросил
журнал на подоконник, но книга упала на пол; Томилин сказал...
— Это мы втроем дали три тысячи, я, брат Иван и Катерина Ивановна, а доктора из Москвы выписала за две тысячи уж она сама. Адвокат Фетюкович больше бы взял, да дело это получило огласку по всей России, во всех газетах и
журналах о нем говорят, Фетюкович и согласился больше для славы приехать, потому что слишком уж знаменитое дело
стало. Я его вчера видел.
Я ведь знаю, тут есть секрет, но секрет мне ни за что не хотят открыть, потому что я, пожалуй, тогда, догадавшись, в чем дело, рявкну «осанну», и тотчас исчезнет необходимый минус и начнется во всем мире благоразумие, а с ним, разумеется, и конец всему, даже газетам и
журналам, потому что кто ж на них тогда
станет подписываться.
В первом номере
журнала «Летопись» напечатана очень характерная
статья М. Горького «Две души», которая, по-видимому, определяет направление нового
журнала.
Райский махнул рукой, ушел к себе в комнату и
стал дочитывать письмо Аянова и другие, полученные им письма из Петербурга, вместе с
журналами и газетами.
Потом к этому куплету
стали присоединяться и другие. В первоначальном виде эта поэма была напечатана в 1878 году в
журнале «Вперед» и вошла в первое издание его книги «Звездные песни», за которую в 1912 году Н. А Морозова посадили в Двинскую крепость. В переделанном виде эта поэма была потом напечатана под названием «Шлиссельбургский узник».
Ну кто бы догадался! Так бы и прошла насмешка незаметно… Я видел этот номер «Будильника», внимания на него не обратил до тех пор, пока городовые не
стали отбирать
журнал у газетчиков. Они все и рассказали.
Телемак, да повести г-жи Жанлис, да несколько ливрезонов нашего умного
журнала Revue Etrangere, — книги все не очень заманчивые, — взял их, а сам, разумеется, был страшный охотник читать, да и сказал себе: не раскрою ни одной русской книги, пока не
стану свободно читать по — французски; ну, и
стал свободно читать.
Не говоря уже о многочисленных представителях слепого, фанатического атеизма, у которых практическое отношение к религии выражается в ненависти к ней (ecrasez Finfame) [«Раздавите гадину!» (фр.) — слова Вольтера по поводу католической церкви.], здесь в первую очередь следует назвать представителей немецкого идеализма Фихте (периода Atheismusstreit) [«Спор об атеизме» (нем.) — так называется литературный скандал, разразившийся в Иене в 1799 г. по поводу
статьи И. Г. Фихте «Об основании нашей веры в божественное управление миром», опубликованной в 1798 г. в редактируемом Фихте «Философском
журнале».
Статья Фридриха Форберга «Развитие понятия религии» была опубликована в «Философском
журнале», редактируемом Фихте.
Я потом читал в
журнале министерства внутренних дел об этом блестящем обращении черемисов. В
статье было упомянуто ревностное содействие Девлет-Кильдеева. По несчастию, забыли прибавить, что усердие к церкви было тем более бескорыстно у него, чем тверже он верил в исламизм.
«Кто вы такой, г. президент? — пишет он в одной
статье, говоря о Наполеоне, — скажите — мужчина, женщина, гермафродит, зверь или рыба?» И мы все еще думали, что такой
журнал может держаться?
Люди добросовестной учености, ученики Гегеля, Ганса, Риттера и др., они слушали их именно в то время, когда остов диалектики
стал обрастать мясом, когда наука перестала считать себя противуположною жизни, когда Ганс приходил на лекцию не с древним фолиантом в руке, а с последним нумером парижского или лондонского
журнала.
Мне хотелось показать ему, что я очень знаю, что делаю, что имею свою положительную цель, а потому хочу иметь положительное влияние на
журнал; принявши безусловно все то, что он писал о деньгах, я требовал, во-первых, права помещать
статьи свои и не свои, во-вторых, права заведовать всею иностранною частию, рекомендовать редакторов для нее, корреспондентов и проч., требовать для последних плату за помещенные
статьи; это может показаться странным, но я могу уверить, что «National» и «Реформа» открыли бы огромные глаза, если б кто-нибудь из иностранцев смел спросить денег за
статью.
После второго крушения «Москвитянина» он не оправлялся, и сами славяне догадались, что на этой ладье далеко не уплывешь. У них
стала носиться мысль другого
журнала.
Журнал пошел удивительно. Прудон из своей тюремной кельи мастерски дирижировал своим оркестром. Его
статьи были полны оригинальности, огня и того раздражения, которое тюрьма раздувает.
— Что же это значит? Пользуясь тем, что я в тюрьме, вы спите там, в редакции. Нет, господа, эдак я откажусь от всякого участия и напечатаю мой отказ, я не хочу, чтоб мое имя таскали в грязи, у вас надобно стоять за спиной, смотреть за каждой строкой. Публика принимает это за мой
журнал, нет, этому надобно положить конец. Завтра я пришлю
статью, чтоб загладить дурное действие вашего маранья, и покажу, как я разумею дух, в котором должен быть наш орган.
Когда первый страх осадного положения миновал и
журналы снова
стали оживать, они взамен насилия встретили готовый арсенал юридических кляуз и судейских уловок.
Вот что он писал мне 29 августа 1849 года в Женеву: «Итак, дело решено: под моей общей дирекцией вы имеете участие в издании
журнала, ваши
статьи должны быть принимаемы без всякого контроля, кроме того, к которому редакцию обязывает уважение к своим мнениям и страх судебной ответственности.
Видеть себя в печати — одна из самых сильных искусственных страстей человека, испорченного книжным веком. Но тем не меньше решаться на публичную выставку своих произведений — нелегко без особого случая. Люди, которые не смели бы думать о печатании своих
статей в «Московских ведомостях», в петербургских
журналах,
стали печататься у себя дома. А между тем пагубная привычка иметь орган, привычка к гласности укоренилась. Да и совсем готовое орудие иметь недурно. Типографский станок тоже без костей!
В
журнале почти исключительно писала молодежь, и лишь изредка появлялись
статьи старшего поколения, Маритена, мои и других.
Это было связано, главным образом, с кругом
журнала «Мир Божий», тогда печатавшим уже марксистские
статьи.
Ив. Киреевский сначала был западником, и
журнал «Европеец» был запрещен за его
статью о XIX в.
Но явилась помощь, — в школу неожиданно приехал епископ Хрисанф [Епископ Хрисанф — автор известного трехтомного труда — «Религии древнего мира»,
статьи — «Египетский метампсихоз», а также публицистической
статьи — «О браке и женщине». Эта
статья, в юности прочитанная мною, произвела на меня сильное впечатление. Кажется, я неверно привел титул ее. Напечатана в каком-то богословском
журнале семидесятых годов. (Комментарий М. Горького.)], похожий на колдуна и, помнится, горбатый.
—
Статья? В
журнал, что ли? — осведомился другой.
В
журнале он еще не пробовал себя как беллетрист, а писал
статьи и фельетоны очень бойким и изящным языком.
И вот, когда мне пришлось, говоря о русской молодежи 60-х годов, привести собственные слова из
статьи моей в"Библиотеке"""День"о молодом поколении"(где я выступал против Ивана Аксакова), я, работая в читальне Британского музея, затребовал тот
журнал, где напечатана
статья, и на мою фамилию Боборыкин, с инициалами П.Д., нашел в рукописном тогда каталоге перечень всего, что я напечатал в"Библиотеке".
Я
стал зачитываться русскими
журналами.
Благодарил он меня за то, что и как я говорил о нем в моей
статье"Phenomenes du drame moderne". Книжка
журнала, где появилась
статья моя, уже вышла тем временем. От Вырубова я уже знал, что с Дюма приятельски знаком проф. Robin, один из столпов тогдашнего кружка позитивистов. Он, вероятно, и дал ему книжку
журнала с моей
статьей.
Но все-таки я не ожидал того, как он кончит, когда
стал издавать свой
журнал «Наблюдатель», где дошел до дикой юдофобии.
Продолжай"Библиотека"существовать и сделайся он у нас главным сотрудником, он
стал бы придавать
журналу маложелательный оттенок, или мы должны были бы с ним разойтись, что весьма вероятно, потому что если некоторые мои сотрудники"правели", то я, напротив, все"левел".
И
журналы в первую голову пострадали от перемены ветра сверху.
Журнал Достоевского был запрещен за весьма невинную
статью Н.Н.Страхова о польском вопросе, а"Современник"и"Русское слово" — вообще за направление.
Так я обставил свой заработок в ожидании того, что буду писать как беллетрист и автор более крупных журнальных
статей. Но прямых связей с тогдашними петербургскими толстыми
журналами у меня еще не было.
Определенного, хотя бы и маленького, заработка я себе не обеспечил никакой постоянной работой в
журналах и газетах. Редакторство"Библиотеки"поставило меня в двойственный свет в тогдашних более радикальных кружках, и мне трудно было рассчитывать на помещение
статей или даже беллетристики в радикальных органах. Да вдобавок тогда на
журналы пошло гонение; а с газетным миром у меня не было еще тогда никаких личных связей.
К 1868 году Вырубов и Литтре
стали издавать
журнал"La Philosophic Positive". Я усердно посещал вечера Вырубова, куда Литтре являлся всегда аккуратнейшим образом к девяти часам и к одиннадцати, выпив чашку чаю, брался за свой высокий цилиндр и уходил всегда одинаково одетый в длинноватый сюртук, при белом галстуке.
Его,
стало быть, не смутило то, что у него же в
журнале так"прошлись"насчет"Жертвы вечерней".
С замыслом большого романа, названного им"Некуда", он
стал меня знакомить и любил подробно рассказывать содержание отдельных глав. Я видел, что это будет широкая картина тогдашней"смуты", куда должна была войти и провинциальная жизнь, и Петербург радикальной молодежи, и даже польское восстание. Программа была для молодого редактора, искавшего интересных вкладов в свой
журнал, очень заманчива.
С тех пор Лейкин, сколько помню, долго не приносил нам ничего. Но эта первая его вещь, напечатанная в большом
журнале, дала ему сразу ход, и он превратился в присяжного юмориста из купеческого быта в органах мелкой прессы, которая тогда только начала складываться в то, чем она
стала позднее.
Этот сотрудник сыграл в истории моего редакторства довольно видную роль и для
журнала довольно злополучную, хотя и непреднамеренно. Он вскоре
стал у меня печатать свой роман"Некуда", который всего более повредил
журналу в глазах радикально настроенной журналистики и молодой публики.
Наукой, как желал работать я, никто из них не занимался, но все почти кончили курс, были дельными медиками, водились и любители музыки, в последние 50-е годы
стали читать русские
журналы, а немецкую литературу знали все-таки больше, чем рядовые студенты в Казани, Москве или Киеве.