Неточные совпадения
Но в последние три года, к 1858 году, меня, дерптского студента,
стало все сильнее забирать стремление не к научной, а к литературной работе. Пробуждение нашего общества, новые
журналы, приподнятый интерес к художественному изображению русской жизни, наплыв освобождающих идей во всех смыслах пробудили нечто более трепетное и теплое, чем чистая или прикладная наука.
Наукой, как желал работать я, никто из них не занимался, но все почти кончили курс, были дельными медиками, водились и любители музыки, в последние 50-е годы
стали читать русские
журналы, а немецкую литературу знали все-таки больше, чем рядовые студенты в Казани, Москве или Киеве.
Я
стал зачитываться русскими
журналами.
Я пришел получить гонорар за"Ребенка". Уже то, что пьесу эту поместили на первом месте и в первой книжке, показывало, что
журнал дорожит мною. И гонорар мне также прибавили за эту, по счету вторую вещь, которую я печатал,
стало быть, всего в каких-нибудь три месяца, с октября 1860 года.
Никто меня так и не свел в редакцию"Современника". Я не имел ничего против направления этого
журнала в общем и
статьями Добролюбова зачитывался еще в Дерпте. Читал с интересом и «Очерки гоголевского периода» там же, кажется, еще не зная, что автор их Чернышевский, уже первая сила «Современника» к половине 50-х годов.
В той жестокой полемике, какая завязалась между «Временем», а впоследствии «Эпохой», и радикальными
журналами, Федор Достоевский весьма сильно участвовал, но не подписывал своих
статей.
"Библиотека"почти не участвовала в этом ругательном хоре. Критиком ее был Еф. Зарин, который, правда, вступал в полемику с самим Чернышевским. Но все-таки отличились"передовые"
журналы. И то, что в"Свистке"Добролюбова было остроумно, молодо, игриво, то теперь
стало тяжело, грубо и бранно. Автора"Темного царства"заменил в"Современнике"тот критик, который в начале 1862 года отличился своей знаменитой рецензией на"Отцов и детей".
А тогда он уже сошелся с Некрасовым и сделался одним из исключительных сотрудников"Современника". Этот резкий переход из русофильских и славянофильских
журналов, как"Москвитянин"и"Русская беседа", в орган Чернышевского облегчен был тем, что Добролюбов так высоко поставил общественное значение театра Островского в своих двух знаменитых
статьях. Островский сделался в глазах молодой публики писателем — обличителем всех темных сторон русской жизни.
Меня
стали уговаривать Писемский и некоторые сотрудники, а издатель усиленно предлагал мне
журнал на самых необременительных, как он уверял, условиях.
Кроме денежных средств, важно было и то, с какими силами собрался я поднимать старый
журнал, который и под редакцией таких известных писателей, как Дружинин и Писемский, не привлекал к себе большой публики. Дружинин был известный критик, а Писемский — крупный беллетрист. За время их редакторства в
журнале были напечатаны, кроме их
статей, повестей и рассказов, и такие вещи, как «Три смерти» Толстого, «Первая любовь» Тургенева, сцены Щедрина и «Горькая судьбина» Писемского.
Во всяком случае, Еф. Зарин не участвовал в дальнейшей судьбе
журнала. Но если б он
стал в нем играть первенствующую роль, то вряд ли бы от этого дело пошло в гору.
Точно так же — более, чем в других
журналах, старался я о
статьях и обозрениях по иностранной литературе и едва ли не первый тогда имел для этого специального сотрудника и в Петербурге, и в Париже — П.Л.Лаврова и Евгению Тур (графиню Е.В.Салиас). Это показывало несомненную склонность к редакторской инициативе и отвечало разносторонности образования, какое мне удалось получить в трех университетах за целых семь с лишком лет.
Один этот факт показывает, как мы далеки были от всякой кружковщины. Помяловский считался самым первым талантом из людей его генерации и украшением беллетристики"Современника" —
стало быть, прямой расчет состоял в том, чтобы его замалчивать. А я
стал усиленно искать кого-нибудь из молодых, кто бы оценил его на страницах моего
журнала.
И раз выпустив из своих рук ведение дела, я уже не нашел в себе ни уменья, ни энергии для спасения
журнала. Он умер как бы скоропостижно, потому что с 1865 года, несомненно, оживился; но к маю того же года его не
стало.
Прошло три с лишком года после прекращения"Библиотеки". В Лондоне, в июне 1868 года, я работал в круглой зале Британского музея над английской
статьей"Нигилизм в России", которую мне тогдашний редактор"Fortnightly Review"Дж. Морлей (впоследствии министр в кабинете Гладстона) предложил написать для его
журнала.
Мне понадобилось сделать цитату из моей публицистической
статьи""День"о молодом поколении", которую я, будучи редактором, напечатал в своем
журнале.
Новым для
журнала и для меня из молодых же писателей (но уже старше Салиаса) был Н.Лесков, который тогда печатался еще под псевдонимом"Стебницкий". Чуть ли не у меня он и
стал подписываться своей подлинной фамилией.
Этот сотрудник сыграл в истории моего редакторства довольно видную роль и для
журнала довольно злополучную, хотя и непреднамеренно. Он вскоре
стал у меня печатать свой роман"Некуда", который всего более повредил
журналу в глазах радикально настроенной журналистики и молодой публики.
С замыслом большого романа, названного им"Некуда", он
стал меня знакомить и любил подробно рассказывать содержание отдельных глав. Я видел, что это будет широкая картина тогдашней"смуты", куда должна была войти и провинциальная жизнь, и Петербург радикальной молодежи, и даже польское восстание. Программа была для молодого редактора, искавшего интересных вкладов в свой
журнал, очень заманчива.
Так или иначе, но мне как редактору"Библиотеки"нечего,
стало быть, сожалеть, что я дал главный ход автору"Некуда", хотя он так и повредил
журналу этой вещью.
С тех пор Лейкин, сколько помню, долго не приносил нам ничего. Но эта первая его вещь, напечатанная в большом
журнале, дала ему сразу ход, и он превратился в присяжного юмориста из купеческого быта в органах мелкой прессы, которая тогда только начала складываться в то, чем она
стала позднее.
Не желая повторяться, я остановлюсь здесь на том, как Урусов, именно в"Библиотеке"и у меня в редакционной квартире, вошел в жизнь писательского мира и
стал смотреть на себя как на литератора, развил в себе любовь к театру, изящной словесности и искусству вообще, которую без участия в
журнале он мог бы и растратить гораздо раньше.
В
журнале он еще не пробовал себя как беллетрист, а писал
статьи и фельетоны очень бойким и изящным языком.
Мне было особенно приятно высказаться о ней, что я сделал вполне бескорыстно, не желая вовсе привлечь ее во что бы то ни
стало к
журналу.
Продолжай"Библиотека"существовать и сделайся он у нас главным сотрудником, он
стал бы придавать
журналу маложелательный оттенок, или мы должны были бы с ним разойтись, что весьма вероятно, потому что если некоторые мои сотрудники"правели", то я, напротив, все"левел".
И
журналы в первую голову пострадали от перемены ветра сверху.
Журнал Достоевского был запрещен за весьма невинную
статью Н.Н.Страхова о польском вопросе, а"Современник"и"Русское слово" — вообще за направление.
Определенного, хотя бы и маленького, заработка я себе не обеспечил никакой постоянной работой в
журналах и газетах. Редакторство"Библиотеки"поставило меня в двойственный свет в тогдашних более радикальных кружках, и мне трудно было рассчитывать на помещение
статей или даже беллетристики в радикальных органах. Да вдобавок тогда на
журналы пошло гонение; а с газетным миром у меня не было еще тогда никаких личных связей.
В Петербурге (особенно если б
журнал пошел бойко и
стал давать доход) я решительно не нашел бы досугов для такого дальнейшего"самообразования", другими словами для возведения целого здания своего мыслительного и социально-этического credo.
Так я обставил свой заработок в ожидании того, что буду писать как беллетрист и автор более крупных журнальных
статей. Но прямых связей с тогдашними петербургскими толстыми
журналами у меня еще не было.
Но случилось так, что в Петербурге
стал выходить новый толстый
журнал"Всемирный труд".
К 1868 году Вырубов и Литтре
стали издавать
журнал"La Philosophic Positive". Я усердно посещал вечера Вырубова, куда Литтре являлся всегда аккуратнейшим образом к девяти часам и к одиннадцати, выпив чашку чаю, брался за свой высокий цилиндр и уходил всегда одинаково одетый в длинноватый сюртук, при белом галстуке.
И вот, когда мне пришлось, говоря о русской молодежи 60-х годов, привести собственные слова из
статьи моей в"Библиотеке"""День"о молодом поколении"(где я выступал против Ивана Аксакова), я, работая в читальне Британского музея, затребовал тот
журнал, где напечатана
статья, и на мою фамилию Боборыкин, с инициалами П.Д., нашел в рукописном тогда каталоге перечень всего, что я напечатал в"Библиотеке".
Благодарил он меня за то, что и как я говорил о нем в моей
статье"Phenomenes du drame moderne". Книжка
журнала, где появилась
статья моя, уже вышла тем временем. От Вырубова я уже знал, что с Дюма приятельски знаком проф. Robin, один из столпов тогдашнего кружка позитивистов. Он, вероятно, и дал ему книжку
журнала с моей
статьей.
Его,
стало быть, не смутило то, что у него же в
журнале так"прошлись"насчет"Жертвы вечерней".
И вот в"Отечественных записках", вскоре после моего возвращения в Петербург, появилась моя
статья о варшавской драматической труппе — первая по времени появления, написанная русским в таком сочувственном тоне, да еще в большом и тогда самом распространенном
журнале.
Некрасов, видимо, желал привязать меня к
журналу, и, так как я предложил ему писать и
статьи, особенно по иностранной литературе, он мне назначил сверх гонорара и ежемесячное скромное содержание. А за роман я еще из-за границы согласился на весьма умеренный гонорар в 60 рублей за печатный лист, то есть в пять раз меньше той платы, какую я получаю как беллетрист уже около десяти лет.
Личных отношений у нас с ним почти что не установилось никаких. В памяти моей не сохранилось даже ни одного разговора со мною как с молодым писателем, который
стал постоянным сотрудником
журнала, где он играл уже первую роль.
Но все-таки я не ожидал того, как он кончит, когда
стал издавать свой
журнал «Наблюдатель», где дошел до дикой юдофобии.
В Ткачеве уже и тогда назревал русский якобинец на подкладке социализма, но еще не марксизма. И его темперамент взял настолько вверх, что он вскоре должен был бежать за границу, где и сделался вожаком целой группы русских революционеров, издавал
журнал, предавался самой махровой пропаганде… и кончил убежищем для умалишенных в Париже, где и умер в половине 80-х годов. Про него говорили, что он
стал неумеренно предаваться винным возлияниям. Это, быть может, и ускорило разложение его духовной личности.
В 60-х годах этот
журнал, после ловкого редакторства Сенковского, которого безуспешно заменили Дружинин и Писемский, был совершенно заслонен"Отечественными Записками"и"Современником"и
стал неудержимо падать, разорив Боборыкина и обременив его на многие годы крупными долгами, требовавшими от него особого напряжения трудовой силы.