Неточные совпадения
Но изменяет пеной шумной
Оно желудку моему,
И я Бордо благоразумный
Уж нынче предпочел ему.
К Au я больше не способен;
Au любовнице подобен
Блестящей, ветреной,
живой,
И своенравной, и пустой…
Но ты, Бордо, подобен другу,
Который, в
горе и в беде,
Товарищ завсегда, везде,
Готов нам оказать услугу
Иль тихий разделить досуг.
Да здравствует Бордо, наш друг!
— Ох, батюшка, осьмнадцать человек! — сказала старуха, вздохнувши. — И умер такой всё славный народ, всё работники. После того, правда, народилось, да что в них: всё такая мелюзга; а заседатель подъехал — подать, говорит, уплачивать с души. Народ мертвый, а плати, как за
живого. На прошлой неделе
сгорел у меня кузнец, такой искусный кузнец и слесарное мастерство знал.
Гнедые пристяжные, маленькие,
живые, черноглазые, черноногие, так и
горят, так и поджимаются; свистни только — пропали!
И Владимир в ранах, чуть
живой, —
Горе князю в сече боевой...
Мы воротились к берегу садом, не поднимаясь опять на
гору, останавливались перед разными деревьями. На берегу застали
живую сцену.
Оглянитесь назад: за вами три исполинские массы
гор и веселый,
живой город.
Они целиком перенесли сюда все свое голландское хозяйство и, противопоставив палящему солнцу, пескам,
горам, разбоям и грабежам кафров почти одну свою фламандскую флегму, достигли тех результатов, к каким только могло их привести, за недостатком положительной и
живой энергии, это отрицательное и мертвое качество, то есть хладнокровие.
Хозяин думал, что лев забудет свое
горе, если ему дать другую собачку, и пустил к нему в клетку
живую собачку; но лев тотчас разорвал ее на куски. Потом он обнял своими лапами мертвую собачку и так лежал пять дней.
— Да, это прекрасно, но, однако, этого мало: один вид, один берег,
горы, лес — все это прискучило бы, если б это не было населено чем-нибудь
живым, что вызывало и делило бы эту симпатию.
Первый раз в жизни я видел такой страшный лесной пожар. Огромные кедры, охваченные пламенем, пылали, точно факелы. Внизу, около земли, было море огня. Тут все
горело: сухая трава, опавшая листва и валежник; слышно было, как лопались от жара и стонали
живые деревья. Желтый дым большими клубами быстро вздымался кверху. По земле бежали огненные волны; языки пламени вились вокруг пней и облизывали накалившиеся камни.
Дальше из его слов я понял, что раньше это были люди, но они заблудились в
горах, погибли от голода, и вот теперь души их бродят по тайге в таких местах, куда редко заходят
живые.
Но нет, здесь в душе
горит вера — сильная,
живая.
Ребенок этот был одарен необыкновенными способностями; вечная тишина вокруг него, сосредоточивая его
живой, порывистый характер, славно помогала его развитию и вместе с тем изощряла необычайно пластическую наблюдательность: глазенки его
горели умом и вниманием; пяти лет он умел дразнить намеренно карикатурно всех приходивших к нам с таким комическим тактом, что нельзя было не смеяться.
Следующий день был последним днем июля. Когда занялась заря, стало видно, что погода будет хорошая. В
горах еще кое-где клочьями держался туман. Он словно чувствовал, что доживает последние часы, и прятался в глубокие распадки. Природа ликовала: все
живое приветствовало всесильное солнце, как бы сознавая, что только одно оно может прекратить ненастье.
Если бы птица полетела напрямик с моря через
горы, то, наверное, не встретила бы ни одного жилья, ни одной
живой души на расстоянии пятисот верст и больше…
Это проснувшееся материнское
горе точно было заслонено все время заботами о
живых детях, а теперь все уже были на своих ногах, и она могла отдаться своему чувству.
Сумасшедший
сгорел живым.
— А вот на этой самой
горе разбойник Галаня в старые годы
живал.
Песня за песней, игра за игрой, а у степенных людей беседа
живей да
живей. Малы ребятки, покинувши козны и крегли, за иную игру принялись. Расходились они на две ватажки, миршенская становилась под
горой задом к селу, одаль от них к речке поближе другая ватажка сбиралась — якимовская.
Было, матушка, время, и нас из хороших людей не выкидывали, и мы
живали в достатке, и у нас дом полная чаша был, да вот Господь
горем посетил.
Благо, что лет через десять на городской стороне Оки
сгорел деревянный летний дом, где на время ярманки
живал губернатор.
Многое порассказала я ей, и теперь она
горит желаньем услышать «
живое слово».
— Маркелов!.. — на бегу крикнул он городовому, штопавшему рубаху, сидя на чурбане возле развалившейся будки. —
Живее к фельдшеру! Тащил бы все с собой, и банки, и пиявки, все, все до капельки. Под
гору тащил бы. Да забеги в аптеку, скажи там: ежели Карло Хрестьяныч куликов стреляет, нáспех бы бежали за ним, отпер бы аптеку и лекарство делать готов был.
А Петр Степаныч ровно
живой стоит перед ней. Вьются темно-русые кудри, пышет страстью лицо,
горят любовью искрометные очи, гордо, отважно смотрит он на Дуню; а гул чтения в сионской горнице кажется ей страстным напевом...
Наш витязь карлу чуть
живогоВ котомку за седло кладет,
А сам, боясь мгновенья траты,
Спешит на верх
горы крутой,
Достиг, и с радостной душой
Летит в волшебные палаты.
Тогда он встретил под
горойСтарушечку чуть-чуть
живую,
Горбатую, совсем седую.
Она дорожною клюкой
Ему на север указала.
«Ты там найдешь его», — сказала.
Рогдай весельем закипел
И к верной смерти полетел.
Отца мы застали
живым. Когда мы здоровались с ним, он не мог говорить и только смотрел глазами, в которых виднелись страдание и нежность. Мне хотелось чем-нибудь выразить ему, как глубоко я люблю его за всю его жизнь и как чувствую его
горе. Поэтому, когда все вышли, я подошел к его постели, взял его руку и прильнул к ней губами, глядя в его лицо. Губы его зашевелились, он что-то хотел сказать. Я наклонился к нему и услышал два слова...
Находя во мне
живое сочувствие, они с увлеченьем предавались удовольствию рассказывать мне: как сначала обтают
горы, как побегут с них ручьи, как спустят пруд, разольется полая вода, пойдет вверх по полоям рыба, как начнут ловить ее вятелями и мордами; как прилетит летняя птица, запоют жаворонки, проснутся сурки и начнут свистать, сидя на задних лапках по своим сурчинам; как зазеленеют луга, оденется лес, кусты и зальются, защелкают в них соловьи…
Ее правый глаз был освещен сбоку и сверху, и в нем, между зрачком и райком,
горел и точно переливался светло-золотой
живой блик. Александров засмотрелся на эту прелестную игру глаза и замолчал.
Старик Райнер все слушал молча, положив на руки свою серебристую голову. Кончилась огненная,
живая речь, приправленная всеми едкими остротами красивого и горячего ума. Рассказчик сел в сильном волнении и опустил голову. Старый Райнер все не сводил с него глаз, и оба они долго молчали. Из-за
гор показался серый утренний свет и стал наполнять незатейливый кабинет Райнера, а собеседники всё сидели молча и далеко носились своими думами. Наконец Райнер приподнялся, вздохнул и сказал ломаным русским языком...
— И-и смертушка моя приходит, — заныла в свою очередь старуха, — боюсь я его, окаянного, глазищи у него огнем
горят, как у дьявола, заприметит он меня, неровен час,
живую не выпустит.
Живая горная вода сочилась из-под каждой
горы, катилась по логам и уклонам, сливалась в бойкие речки, проходила через озера и, повернув тысячи тяжелых заводских и мельничных колес, вырывалась, наконец, на степной простор, где, как шелковые ленты, ровно и свободно плыли красивые степные реки.
— Святыми бывают после смерти, когда чудеса явятся, а
живых подвижников видывала… Удостоилась видеть схимника Паисия, который спасался на
горе Нудихе. Я тогда в скитах жила… Ну, в лесу его и встретила: прошел от меня этак будет как через улицу. Борода уж не седая, а совсем желтая, глаза опущены, — идет и молитву творит. Потом уж он в затвор сел и не показывался никому до самой смерти… Как я его увидела, так со страху чуть не умерла.
Та глубокая печаль, печаль о не своем
горе, которая была начертана на этом лице, была так гармонически слита с ее личною, собственною ее печалью, до такой степени эти две печали сливались в одну, не давая возможности проникнуть в ее сердце, даже в сон ее чему-нибудь такому, что бы могло нарушить гармонию самопожертвования, которое она олицетворяла, — что при одном взгляде на нее всякое страдание теряло свои пугающие стороны, делалось делом простым, легким, успокаивающим и, главное,
живым, что вместо слов: „как страшно!“ заставляло сказать: „как хорошо! как славно!“»
Здесь установлено было множество столов с различными закусками. Бросались в глаза
горы пирогов, лежащих на столах пирамидальными возвышениями, сидели целые стада жареных птиц, как
живые, а близ них большие фонтаны выметывали из себя в огромные чаны красное и белое вино.
Что вы из солистов, то это почувствуете вы сами при первом прикосновении к серьезному делу, а засим, вспомните что сказано: «имейте веру с горчичное зерно, и вы будете двигать
горами!» Не верьте в себя, но твердо веруйте в дело, в его правоту и святость, и вы тоже будете двигать, если не
горами, то массами
живых людей, которые для нас теперь поважнее
гор!
Но вот в чем главная беда и величайшее
горе: к спектаклю и особенно к
живым картинам неизбежно придется делать новые костюмы, свежие туалеты, а там еще, — черт его возьми, бал в виду имеется, значит, опять-таки шей свежие платья, а тут на прошлой неделе князь-papа изволил в клубе проиграться, и денег в виду никаких и ниоткуда!
«И ласкал он меня, цаловал меня;
На щеках моих и теперь
горят,
Живым пламенем разливаются
Поцалуи его окаянные…
А смотрели в калитку соседушки,
Смеючись, на нас пальцем показывали...
Смерть любимого существа, несомненно, потрясающим
горем обрушивается на человека, но в ней есть некоторое утешение для остающихся в
живых — утешение эгоистическое, но какое же утешение не таково — состоящее в том, что любимое существо потеряно не для одного его, а для всех.
Девица, не тужи!
Печаль темнит лица
живые краски,
Забывчиво девичье
горе, сердце
Отходчиво: как в угольке, под пеплом
Таится в нем огонь для новой страсти.
Обидчика забудь! А за обиду
Отмститель суд да царь.
Бой кипел на всем фронте при ярко восходящем солнце на безоблачном небе; позиция была наша; защитники Столовой
горы, которые остались в
живых, бежали.
Были цветы совсем огненного цвета, были пестрые; были цветы, походившие на маленьких птичек и на больших бабочек, — весь лес точно
горел разноцветными
живыми огоньками.
И вот начала она меня прикармливать: то сладенького даст, а то просто так, глазами обласкает, ну, а известно, о чём в эти годы мальчишки думают, — вытягиваюсь я к ней, как травина к теплу. Женщина захочет — к ней и камень прильнёт, не то что
живое. Шло так у нас месяца три — ни в
гору, ни под
гору, а в
горе, да на
горе: настал час, подошла она вплоть ко мне, обнимает, целует, уговаривает...
Луна уже скатилась с неба, на деревья лёг густой и ровный полог темноты; в небе тускло
горели семь огней колесницы царя Давида и сеялась на землю золотая пыль мелких звёзд. Сквозь завесу малинника в окне бани мерцал мутный свет, точно кто-то протирал тёмное стекло жёлтым платком. И слышно было, как что-то
живое трётся о забор, царапает его, тихонько стонет и плюёт.
Живая ткань облаков рождает чудовищ, лучи солнца вонзаются в их мохнатые тела подобно окровавленным мечам; вот встал в небесах тёмный исполин, протягивая к земле красные руки, а на него обрушилась снежно-белая
гора, и он безмолвно погиб; тяжело изгибая тучное тело, возникает в облаках синий змий и тонет,
сгорает в реке пламени; выросли сумрачные
горы, поглощая свет и бросив на холмы тяжкие тени; вспыхнул в облаках чей-то огненный перст и любовно указует на скудную землю, точно говоря...
27-го марта. Запахло весной, и с
гор среди дня стремятся потоки. Дьякон Ахилла уже справляет свои седла и собирается опять скакать степным киргизом. Благо ему, что его это тешит: я ему в том не помеха, ибо действительно скука неодоленная, а он мужик сложения
живого, так пусть хоть в чем-нибудь имеет рассеяние.
Сам ревизор был
живое подобие уснувшего ерша: маленький, вихрястенький, широкоперый, с глазами, совсем затянутыми какою-то сонною влагой. Он казался ни к чему не годным и ни на что не способным; это был не человек, а именно сонный ерш, который ходил по всем морям и озерам и теперь, уснув, осклиз так, что в нем ничего не
горит и не светится.
Собаки тоже провожали Палтусова. Он сбежал с лестницы, чувствуя, что щеки его
горят. В первый раз он подумал о том, как можно придушить
живого человека из-за денег.
Хаджи-Мурат вспомнил свою мать, когда она, укладывая его спать с собой рядом, под шубой, на крыше сакли, пела ему эту песню, и он просил ее показать ему то место на боку, где остался след от раны. Как
живую, он видел перед собой свою мать — не такою сморщенной, седой и с решеткой зубов, какою он оставил ее теперь, а молодой, красивой и такой сильной, что она, когда ему было уже лет пять и он был тяжелый, носила его за спиной в корзине через
горы к деду.
Но рядом с этим глубоко в душах все время
горит «зовущая тоска», все время шевелится смутное сознание, что есть она в мире, эта «
живая жизнь» — радостная, светлая, знающая свои пути. И от одного намека на нее сладко вздрагивает сердце.