Неточные совпадения
Лицо его не представляло ничего особенного; оно
было почти такое же, как у многих худощавых стариков, один подбородок только выступал очень далеко вперед, так что он должен
был всякий раз закрывать его платком, чтобы не заплевать; маленькие глазки еще не потухнули и бегали из-под высоко выросших бровей, как
мыши, когда, высунувши из темных нор остренькие морды, насторожа уши и моргая усом, они высматривают, не затаился ли где кот или шалун мальчишка, и нюхают подозрительно самый воздух.
Ведь
есть люди, которые безотчетно боятся пауков, тараканов,
мышей…
Дрожа от лихорадочного холода, нагнулся он осмотреть постель, — ничего не
было; он встряхнул одеяло, и вдруг на простыню выскочила
мышь.
— Это даже уж и не кошка с
мышью, как вчера
было.
В комнате
было душно, свечка горела тускло, на дворе шумел ветер, где-то в углу скребла
мышь, да и во всей комнате будто пахло
мышами и чем-то кожаным.
Какой-то Повар, грамотей,
С поварни побежал своей
В кабак (он набожных
был правил
И в этот день по куме он тризну правил),
А дома стеречи съестное от
мышейКота оставил.
А
Мыши лишь того и ждали, и хотели:
Лишь кошки вон, они — в анбар,
И в две иль три недели
Поели весь товар.
«Соседка, слышала ль ты добрую молву?»
Вбежавши, Крысе
Мышь сказала: —
«Ведь кошка, говорят, попалась в когти льву?
Вот отдохнуть и нам пора настала!» —
«Не радуйся, мой свет»,
Ей Крыса говорит в ответ:
«И не надейся попустому!
Коль до когтей у них дойдёт,
То, верно, льву не
быть живому:
Сильнее кошки зверя нет...
Вперёд умнее
бытьИ за
мышами не ходить.
Летом отправлялись за город, в ильинскую пятницу — на Пороховые Заводы, и жизнь чередовалась обычными явлениями, не внося губительных перемен, можно
было бы сказать, если б удары жизни вовсе не достигали маленьких мирных уголков. Но, к несчастью, громовой удар, потрясая основания гор и огромные воздушные пространства, раздается и в норке
мыши, хотя слабее, глуше, но для норки ощутительно.
В кладовой к потолку привешены
были окорока, чтоб не портили
мыши, сыры, головы сахару, провесная рыба, мешки с сушеными грибами, купленными у чухонца орехами.
Она
была очень набожна и чувствительна, верила во всевозможные приметы, гаданья, заговоры, сны; верила в юродивых, в домовых, в леших, в дурные встречи, в порчу, в народные лекарства, в четверговую соль, в скорый конец света; верила, что если в светлое воскресение на всенощной не погаснут свечи, то гречиха хорошо уродится, и что гриб больше не растет, если его человеческий глаз увидит; верила, что черт любит
быть там, где вода, и что у каждого жида на груди кровавое пятнышко; боялась
мышей, ужей, лягушек, воробьев, пиявок, грома, холодной воды, сквозного ветра, лошадей, козлов, рыжих людей и черных кошек и почитала сверчков и собак нечистыми животными; не
ела ни телятины, ни голубей, ни раков, ни сыру, ни спаржи, ни земляных груш, ни зайца, ни арбузов, потому что взрезанный арбуз напоминает голову Иоанна Предтечи; [Иоанн Предтеча — по преданию, предшественник и провозвестник Иисуса Христа.
— Ну, зимою, конечно, мне хуже: потому — темно; свечку зажечь жалко, да и к чему? Я хоть грамоте знаю и читать завсегда охоча
была, но что читать? Книг здесь нет никаких, да хоть бы и
были, как я
буду держать ее, книгу-то? Отец Алексей мне, для рассеянности, принес календарь, да видит, что пользы нет, взял да унес опять. Однако хоть и темно, а все слушать
есть что: сверчок затрещит али
мышь где скрестись станет. Вот тут-то хорошо: не думать!
У него не
было детей, и он сказал: «Ах! если б эта
мышь сделалась девочкой!» И
мышь сделалась девочкой.
— Это, брат, ты врешь, — возразил Иван, как будто трезвея. — Ошибаешься, — поправил он. — Все понимают, что им надо понять. Тараканы,
мыши… мухи понимают, собаки, коровы. Люди — все понимают. Дай мне
выпить чего-нибудь, — попросил он, но, видя, что хозяин не спешит удовлетворить его просьбу, — не повторил ее, продолжая...
Он понял, что это нужно ей, и ему хотелось еще послушать Корвина. На улице
было неприятно; со дворов, из переулков вырывался ветер, гнал поперек мостовой осенний лист, листья прижимались к заборам, убегали в подворотни, а некоторые, подпрыгивая, вползали невысоко по заборам, точно испуганные
мыши, падали, кружились, бросались под ноги. В этом
было что-то напоминавшее Самгину о каменщиках и плотниках, падавших со стены.
— Правду говоря, — нехорошо это
было видеть, когда он сидел верхом на спине Бобыля. Когда Григорий злится, лицо у него… жуткое! Потом Микеша плакал. Если б его просто побили, он бы не так обиделся, а тут — за уши! Засмеяли его, ушел в батраки на хутор к Жадовским. Признаться — я рада
была, что ушел, он мне в комнату всякую дрянь через окно бросал — дохлых
мышей, кротов, ежей живых, а я страшно боюсь ежей!
Клим зажег свечу, взял в правую руку гимнастическую гирю и пошел в гостиную, чувствуя, что ноги его дрожат. Виолончель звучала громче, шорох
был слышней. Он тотчас догадался, что в инструменте —
мышь, осторожно положил его верхней декой на пол и увидал, как из-под нее выкатился мышонок, маленький, как черный таракан.
— Арестовали, расстреляв на глазах его человек двадцать рабочих. Вот как-с! В Коломне — черт знает что
было, в Люберцах — знаешь? На улицах бьют, как
мышей.
— Ну да, я — преувеличенный! — согласился Депсамес, махнув на Брагина рукой. — Пусть
будет так! Но я вам говорю, что
мыши любят русскую литературу больше, чем вы. А вы любите пожары, ледоходы, вьюги, вы бежите на каждую улицу, где
есть скандал. Это — неверно? Это — верно! Вам нужно, чтобы жить, какое-нибудь смутное время. Вы — самый страшный народ на земле…
По дороге могли проехать два экипажа, но это пространство размерено с такою точностью, что сверх этого и
мыши негде
было бы пройти.
Юрта здесь получше, только везде щелей много, да сверху из-под крыши все что-то сыплется на голову, должно
быть,
мыши возятся.
Но всего эффектнее
было, когда пробили тревогу: из всех люков сыпались люди и разбегались, как
мыши, по всем направлениям, каждый к своему орудию.
После этого сравнения, мелькнувшего у меня в голове, как ни резво бегали
мыши, как ни настойчиво заглядывала тень в окно, я не дал себе труда дознаваться, какие
мыши были в Африке и кто заглядывал в окно, а крепко-накрепко заснул.
Я хотел
было заснуть, но вдруг мне пришло в голову сомнение: ведь мы в Африке; здесь вон и деревья, и скот, и люди, даже лягушки не такие, как у нас; может
быть, чего доброго, и
мыши не такие: может
быть, они…
Жила одна
мышь под амбаром. В полу амбара
была дырочка, и хлеб сыпался в дырочку.
Мыши житье
было хорошее, но она захотела похвастаться своим житьем. Прогрызла больше дыру и позвала других
мышей к себе в гости.
«Идите, — говорит, — ко мне гулять. Я вас угощу. Корму на всех достанет». Когда она привела
мышей, она увидала, что дыры совсем не
было. Мужик приметил большую дыру в полу и заделал ее.
Внешность «Летописца» имеет вид самый настоящий, то
есть такой, который не позволяет ни на минуту усомниться в его подлинности; листы его так же желты и испещрены каракулями, так же изъедены
мышами и загажены мухами, как и листы любого памятника погодинского древлехранилища.
Леонтий обмер, увидя тысячи три волюмов — и старые, запыленные, заплесневелые книги получили новую жизнь, свет и употребление, пока, как видно из письма Козлова, какой-то Марк чуть
было не докончил дела
мышей.
Быть в лесу, наполненном дикими зверями, без огня, во время ненастья — жутко. Сознанье своей беспомощности заставило меня идти осторожно и прислушиваться к каждому звуку. Нервы
были напряжены до крайности. Шелест упавшей ветки, шорох пробегающей
мыши казались преувеличенными, заставляли круто поворачивать в их сторону.
Енотовидная собака обитает почти по всему Уссурийскому краю, преимущественно же в западной и южной его частях, и держится главным образом по долинам около рек. Животное это трусливое, ведущее большей частью ночной образ жизни, и весьма прожорливое. Его можно назвать всеядным; оно не отказывается от растительной пищи, но любимое лакомство его составляют рыбы и
мыши. Если летом корма
было достаточно, то зимой енотовидная собака погружается в спячку.
Как и во всех таких пещерах, в ней
было много летучих
мышей с большими ушами и белых комаров-долгоножек.
Так и яблони пропали оттого, что
мыши объели всю кору кругом, и соку уже не
было хода из кореньев в сучья, листья и цвет.
Завелось в одном доме много
мышей. Кот забрался в этот дом и стал ловить
мышей. Увидали
мыши, что дело плохо, и говорят: «Давайте,
мыши, не
будем больше сходить с потолка, а сюда к нам коту не добраться!» Как перестали
мыши сходить вниз, кот и задумал, как бы их перехитрить. Уцепился он одной лапой за потолок, свесился и притворился мертвым. Одна
мышь выглянула на него, да и говорит: «Нет, брат! хоть мешком сделайся, и то не подойду».
Механическая слепка немецкого церковно-ученого диалекта
была тем непростительнее, что главный характер нашего языка состоит в чрезвычайной легкости, с которой все выражается на нем — отвлеченные мысли, внутренние лирические чувствования, «жизни
мышья беготня», крик негодования, искрящаяся шалость и потрясающая страсть.
Черед
был теперь за нами. Имена наши уже
были занесены в списки тайной полиции. Первая игра голубой кошки с
мышью началась так.
В третьем месте Дерсу увидел, что в фанзе
было много
мышей и хозяин ее вел немилосердную войну с ними, и т.д.
— Как кто? — удивился он. — Енот ходи, барсук или ворона; ворона нет —
мышь ходи,
мышь нет — муравей ходи. В тайге много разный люди
есть.
— О нет… тысячу раз нет, Софья Игнатьевна!.. — горячо заговорил Половодов. — Я говорю о вашем отце, а не о себе… Я не лев, а вы не
мышь, которая
будет разгрызать опутавшую льва сеть. Дело идет о вашем отце и о вас, а я остаюсь в стороне. Вы любите отца, а он, по старческому упрямству, всех тащит в пропасть вместе с собой. Еще раз повторяю, я не думаю о себе, но от вас вполне зависит спасти вашего отца и себя…
— А вы того не соображаете, что крупчатка хлеб даст народам? — спросил писарь. — Теперь на одной постройке сколько народу орудует, а дальше — больше. У которых мужичков хлеб-то по три года лежит,
мышь его
ест и прочее, а тут на, получай наличные денежки. Мужичок-то и оборотится с деньгами и опять хлебца подвезет.
— Хорошо, сынок… Метлой подметаете три уезда. Скоро голодной
мыши нечем
будет накормить. Поглядел я сегодня, как народ-то радуется… да.
— Не любишь, миленький? Забрался, как
мышь под копну с сеном, и шире тебя нет, а того не знаешь, что нет мошны —
есть спина. Ну-ка, отгадай другую загадку: стоит голубятня, летят голуби со всех сторон, клюют зерно, а сами худеют.
Таково
было хозяйство, что даже
мыши перевелись с голодухи в амбаре.
— Должно
быть,
мыши, — спокойно ответила Дуня. — Тут каморка
есть, в ней никогда никого не бывает. Тетенька Дарья Сергевна иногда ставит там кое-что из съестного. Тем и развела их. А вы разве боитесь
мышей?
Наконец они добрались до комнаты Лихонина. Ключа в двери не
было. Да обыкновенно ее никогда и не запирали на ключ. Лихонин толкнул дверь, и они вошли. В комнате
было темно, потому что занавески
были спущены. Пахло
мышами, керосином, вчерашним борщом, заношенным постельным бельем, старым табачным дымом. В полутьме кто-то, кого не
было видно, храпел оглушительно и разнообразно.
— Повечерие на отходе, — чуть не до земли кланяясь Патапу Максимычу, сказал отец Спиридоний, монастырский гостиник, здоровенный старец, с лукавыми, хитрыми и быстро, как
мыши, бегающими по сторонам глазками. — Как угодно вам
будет, гости дорогие, — в часовню прежде, аль на гостиный двор, аль к батюшке отцу Михаилу в келью? Получаса не пройдет, как он со службой управится.
Мне мерещилась женщина, гордое существо высшего света, с которою я встречусь лицом к лицу; она
будет презирать меня, смеяться надо мной, как над
мышью, даже и не подозревая, что я властелин судьбы ее.
Одет он
был фантастически: в долгую, до земли, и преувеличенно-широкую размахайку цвета летучей
мыши.
Муж у нее
мышей не топтал; восемьдесят лет, что ли, ему
было, из ума уже выжил совсем.
— Эх вы, рыболовы! — говорил между тем Костяков, поправляя свои удочки и поглядывая по временам злобно на Александра, — куда вам рыбу ловить! ловили бы вы
мышей, сидя там у себя, на диване; а то рыбу ловить! Где уж ловить, коли из рук ушла? чуть во рту не
была, только что не жареная! Диво еще, как у вас с тарелки не уходит!