Неточные совпадения
Андрей Иванович подумал, что это должен быть какой-нибудь любознательный ученый-профессор, который
ездит по России затем, чтобы собирать какие-нибудь растения или даже предметы ископаемые. Он изъявил ему всякую готовность споспешествовать; предложил своих мастеров, колесников и кузнецов для поправки брички; просил расположиться у него как
в собственном
доме; усадил обходительного гостя
в большие вольтеровские <кресла> и приготовился слушать его рассказ, без сомнения, об ученых предметах и естественных.
Обломов отправился на Выборгскую сторону, на новую свою квартиру. Долго он
ездил между длинными заборами по переулкам. Наконец отыскали будочника; тот сказал, что это
в другом квартале, рядом, вот по этой улице — и он показал еще улицу без
домов, с заборами, с травой и с засохшими колеями из грязи.
На Масленице и на Святой вся семья и сам Илья Ильич
ездили на гулянье кататься и
в балаганы; брали изредка ложу и посещали, также всем
домом, театр.
Три дня сряду
ездил он
в город к Ольге и обедал у них, под предлогом, что у него там еще не устроено, что на этой неделе он съедет и оттого не располагается на новой квартире, как
дома.
И недели три Илюша гостит
дома, а там, смотришь, до Страстной недели уж недалеко, а там и праздник, а там кто-нибудь
в семействе почему-то решит, что на Фоминой неделе не учатся; до лета остается недели две — не стоит
ездить, а летом и сам немец отдыхает, так уж лучше до осени отложить.
На балах он танцовал преимущественно с нею; он
ездил к ним
в дом.
Узнав все новости, Вронский с помощию лакея оделся
в мундир и поехал являться. Явившись, он намерен был съездить к брату, к Бетси и сделать несколько визитов с тем, чтоб начать
ездить в тот свет, где бы он мог встречать Каренину. Как и всегда
в Петербурге, он выехал из
дома с тем, чтобы не возвращаться до поздней ночи.
— Это не родильный
дом, но больница, и назначается для всех болезней, кроме заразительных, — сказал он. — А вот это взгляните… — и он подкатил к Дарье Александровне вновь выписанное кресло для выздоравливающих. — Вы посмотрите. — Он сел
в кресло и стал двигать его. — Он не может ходить, слаб еще или болезнь ног, но ему нужен воздух, и он
ездит, катается…
Происходил он от старинного
дома, некогда богатого; деды его жили пышно, по-степному: то есть принимали званых и незваных, кормили их на убой, отпускали по четверти овса чужим кучерам на тройку, держали музыкантов, песельников, гаеров и собак,
в торжественные дни поили народ вином и брагой, по зимам
ездили в Москву на своих,
в тяжелых колымагах, а иногда по целым месяцам сидели без гроша и питались домашней живностью.
И говорит, что
в каждом
доме живет у него по сыну, что к старшему
ездят адмиралы, ко второму — генералы, а к младшему — всё англичане!
— Нервничают, — снова сказал Дронов, усмехаясь, и поднял стакан вина к толстым губам своим. — А знаешь, о возможности революции многие догадываются! Факт. Ногайцев даже
в Норвегию
ездил,
дом купил там на всякий случай. Ты — как считаешь: возможна?
Кабанов. Я
в Москву
ездил, ты знаешь? На дорогу-то маменька читала, читала мне наставления-то, а я как выехал, так загулял. Уж очень рад, что на волю-то вырвался. И всю дорогу пил, и
в Москве все пил, так это кучу, что нб-поди! Так, чтобы уж на целый год отгуляться. Ни разу про дом-то и не вспомнил. Да хоть бы и вспомнил-то, так мне бы и
в ум не пришло, что тут делается. Слышал?
Корею,
в политическом отношении, можно было бы назвать самостоятельным государством; она управляется своим государем, имеет свои постановления, свой язык; но государи ее, достоинством равные степени королей, утверждаются на престоле китайским богдыханом. Этим утверждением только и выражается зависимость Кореи от Китая, да разве еще тем, что из Кореи
ездят до двухсот человек ежегодно
в Китай поздравить богдыхана с Новым годом. Это похоже на зависимость отделенного сына, живущего своим
домом, от
дома отца.
Он, надобно тебе объявить, еще тебя не было на свете, как начал
ездить к твоей матушке; правда,
в такое время, когда отца твоего не бывало
дома.
Федор Павлович мигом завел
в доме целый гарем и самое забубенное пьянство, а
в антрактах
ездил чуть не по всей губернии и слезно жаловался всем и каждому на покинувшую его Аделаиду Ивановну, причем сообщал такие подробности, которые слишком бы стыдно было сообщать супругу о своей брачной жизни.
За отсутствием Татьяны Марковны Тушин вызвался быть хозяином Малиновки. Он называл ее своей зимней квартирой, предполагая
ездить каждую неделю, заведовать
домом, деревней и прислугой, из которой только Василиса, Егор, повар и кучер уезжали с барыней
в Новоселово. Прочие все оставались на месте, на своем положении. Якову и Савелью поручено было состоять
в распоряжении Тушина.
От него я добился только — сначала, что кузина твоя — a pousse la chose trop loin… qu’elle a fait un faux pas… а потом — что после визита княгини Олимпиады Измайловны, этой гонительницы женских пороков и поборницы добродетелей, тетки разом слегли,
в окнах опустили шторы, Софья Николаевна сидит у себя запершись, и все обедают по своим комнатам, и даже не обедают, а только блюда приносятся и уносятся нетронутые, — что трогает их один Николай Васильевич, но ему запрещено выходить из
дома, чтоб как-нибудь не проболтался, что граф Милари и носа не показывает
в дом, а
ездит старый доктор Петров, бросивший давно практику и
в молодости лечивший обеих барышень (и бывший их любовником, по словам старой, забытой хроники — прибавлю
в скобках).
Черти проказили, старая княгиня
ездила к обедне, а заведовавший
в части поркой квартальный, из аракчеевских солдат, получал свои трешницы, и никто не обращал внимания на
дом, где водятся черти.
Он никогда не бывал
дома. Он заезжал
в день две четверки здоровых лошадей: одну утром, одну после обеда. Сверх сената, который он никогда не забывал, опекунского совета,
в котором бывал два раза
в неделю, сверх больницы и института, он не пропускал почти ни один французский спектакль и
ездил раза три
в неделю
в Английский клуб. Скучать ему было некогда, он всегда был занят, рассеян, он все ехал куда-нибудь, и жизнь его легко катилась на рессорах по миру оберток и переплетов.
Мы все скорей со двора долой, пожар-то все страшнее и страшнее, измученные, не евши, взошли мы
в какой-то уцелевший
дом и бросились отдохнуть; не прошло часу, наши люди с улицы кричат: «Выходите, выходите, огонь, огонь!» — тут я взяла кусок равендюка с бильярда и завернула вас от ночного ветра; добрались мы так до Тверской площади, тут французы тушили, потому что их набольшой жил
в губернаторском
доме; сели мы так просто на улице, караульные везде ходят, другие, верховые,
ездят.
В конце 1843 года я печатал мои статьи о «Дилетантизме
в науке»; успех их был для Грановского источником детской радости. Он
ездил с «Отечественными записками» из
дому в дом, сам читал вслух, комментировал и серьезно сердился, если они кому не нравились. Вслед за тем пришлось и мне видеть успех Грановского, да и не такой. Я говорю о его первом публичном курсе средневековой истории Франции и Англии.
Это были люди умные, образованные, честные, состарившиеся и выслужившиеся «арзамасские гуси»; они умели писать по-русски, были патриоты и так усердно занимались отечественной историей, что не имели досуга заняться серьезно современностью Все они чтили незабвенную память Н. М. Карамзина, любили Жуковского, знали на память Крылова и
ездили в Москве беседовать к И. И. Дмитриеву,
в его
дом на Садовой, куда и я
езживал к нему студентом, вооруженный романтическими предрассудками, личным знакомством с Н. Полевым и затаенным чувством неудовольствия, что Дмитриев, будучи поэтом, — был министром юстиции.
Когда нужно было хлопотать о членах Союза писателей, освобождать их из тюрьмы или охранять от грозящего выселения из квартир, то обыкновенно меня просили
ездить для этого к Каменеву,
в помещение московского Совета рабочих депутатов, бывший
дом московского генерал-губернатора.
Я сидел
в своем Кламарском
доме, сравнительно редко
ездил в Париж.
Веревкин каждый день
ездил в бахаревский
дом. Его появление всегда оживляло раскольничью строгость семейной обстановки, и даже сама Марья Степановна как-то делалась мягче и словоохотливее. Что касается Верочки, то эта умная девушка не предавалась особенным восторгам, а относилась к жениху, как относятся благоразумные больные к хорошо испытанному и верному медицинскому средству. Иногда она умела очень тонко посмеяться над простоватой «натурой» Nicolas, который даже смущался и начинал так смешно вздыхать.
Они присоединились к Кемцу и
в Мгачах выстроили себе
дом; они занимались охотой на пушных зверей, как промыслом, и
ездили для торговли к маньчжурам и японцам.
Да, теперь уж ему не нужно будет
ездить в бубновский
дом и принимать за это всяческие неприятности
дома, а главное — вечно бояться.
— Исправницей буду, мамаша. Чаем губернатора буду угощать, а он у меня руку будет целовать.
В благородных
домах везде такой порядок.
В карете буду
ездить.
— А он все
ездит по делам Стабровского. Хлеб скупают с Карлой
в четыре руки. Дома-то хоть трава не расти. Ох, согрешила я, грешная, Харитон Артемьич!
Спорить и прекословить мужу Анфуса Гавриловна теперь не смела и даже была рада этому, потому что все-таки
в дому был настоящий хозяин, а не прежний пьяница. Хоть на старости лет пожить по-настоящему, как добрые люди живут. Теперь старушка часто
ездила навещать Симу, благо мужа не было
дома. Там к чему-то околачивалась Харитина. Так и юлит, так и шмыгает глазами, бесстыжая.
— Дела, матушка, дела подошли такие, что никак было невозможно по скорости опять к вам приехать, — сказал Петр Степаныч. —
Ездил в Москву,
ездил в Питер, у Макарья без малого две недели жил… А не остановился я у вас для того, чтобы на вас же лишней беды не накликать. Ну как наедет тот генерал из Питера да найдет меня у вас?.. Пойдут спросы да расспросы, кто, да откуда, да зачем
в женской обители проживаешь… И вам бы из-за меня неприятность вышла… Потому и пристал
в сиротском
дому.
— Нет, матушка.
В Казани я с весны не бывал, с весны не видел
дома родительского… Да и что смотреть-то на него после дедушки?.. Сами изволите знать, каковы у нас с дядей дела пошли, — отвечал Петр Степаныч. —
В Петербург да
в Москву
ездил, а после того без малого месяц у Макарья жить довелось.
— Комаровскую. Казначея у матери Манефы, — отвечал Самоквасов. —
В Петров день, как мы с вами там гостили, ее
дома не было,
в Питер, слышь,
ездила.
— Самой-то не было
дома,
в Шарпан соборовать
ездила. Выкрали без нее… — ответил Самоквасов. — И теперь за какой срам стало матушке Манефе, что из ее обители девица замуж сбежала, да еще и венчалась-то
в великороссийской! Со стыда да с горя слегла даже, заверяет Таифа.
Собирались раза два-три
в зиму и
в Малиновце, и я должен сказать правду, что
в этих случаях матушка изменяла своим экономическим соображениям и устраивала праздники на славу. Да и нельзя было иначе.
Дом был громадный, помещения для всех вдоволь, запасов — тоже. Притом же сами всюду
ездили и веселились — стыдно было бы и соседям не отплатить тем же.
Расставшись с Мишанкой и послав Мисанке заочно благословение, Золотухина оставила княжеский
дом и вновь появилась
в Словущенском. Но уже не
ездила кормиться по соседям, а солидно прожила лет шесть своим домком и при своем капитале. Умирая, она была утешена, что оба сына ее пристроены. Мишанка имел кафедру
в Московском университете, а Мисанка,
в чине губернского секретаря, пользовался благоволением начальства и репутацией примерного столоначальника.
Сряду три дня матушка
ездит с сестрицей по вечерам, и всякий раз «он» тут как тут. Самоуверенный, наглый. Бурные сцены сделались как бы обязательными и разыгрываются, начинаясь
в возке и кончаясь
дома. Но ни угрозы, ни убеждения — ничто не действует на «взбеленившуюся Надёху». Она точно с цепи сорвалась.
Прогуляв деньги, лошадей да коров спустил, потом из
дому помаленьку стал продавать, да года два только и дела делал, что с базара на базар
ездил: по субботам
в Городец, по воскресеньям
в Катунки, по понедельникам
в Пучеж, — так целую неделю, бывало, и разъезжает, а неделя прошла, другая пришла, опять за те же разъезды.
— Куда, чай,
в дом! — отозвался Чалый. — Пойдет такой богач к мужику
в зятьях жить! Наш хозяин, хоть и тысячник, да все же крестьянин. А жених-то мало того, что из старого купецкого рода, почетный гражданин. У отца у его, слышь, медалей на шее-то что навешано,
в городских головах сидел,
в Питер
ездил, у царя во дворце бывал. Наш-от хоть и спесив, да Снежковым на версту не будет.
И тогда уже я знал, что
в нашем городе проживает некто Михайлов, племянник советника соляного правления, который
ездил с визитами к моему деду; но этот племянник
в наш
дом вхож не был.
Ниже, на Мясницкой, дядя указал мне на барские же хоромы на дворе, за решеткой (где позднее были меблированные комнаты, а теперь весь он занят иностранными конторами) — гостеприимный
дом братьев Нилусов, игроков, которые были «под конец» высланы за подозрительную игру со своими гостями. К ним
ездили, как
в клуб, и сотни тысяч помещичьих денег переходили из Опекунского совета прямо по соседству —
в дом Нилусов.
«Батюшка» учил нас Закону Божию, а
дома соблюдались предания:
ездили к обедне, говели, разговлялись — все это истово, но без всякого излишества,и религиозное чувство поддерживалось простое, здоровое и,
в юных летах, не лишенное отрадных настроений
в известные праздники,
в говенье, на Пасху,
в Троицу.
В усадьбе дворовых было не безобразно много: два-три лакея, повар, кучера и конюхи при конском заводе, столяр, стряпуха, ключница, псарь, коровница. Жилось им более чем сносно, гораздо привольнее, чем
в доме деда
в Нижнем, их одевали и кормили хорошо; а работа, разумеется, была весьма „с прохладцей“. Два лакея
ездили с отцом и на охоту.
Он
ездил в редакцию забирать книги, производил всегда очень приятное впечатление своей наружностью, тоном и добродушием.
Домами я не был с ним знаком.
Фехтер, хоть и просто гастролер, а не директор театра, продолжал жить барином,
в хорошо обставленном коттедже, и
ездил в собственной карете. Но
дома у него было все точно"начеку", чувствовалось, что семейная его жизнь кончена и он скоро должен будет изменить весь свой быт.
Откупщик Голенищев, подаривший ему
дом, был
в тогдашнем вкусе меценат, скучающий вивёр, муж известной красавицы. Бурдин состоял при его особе,
ездил с ним
в Париж, читал ему, рассказывал анекдоты.
Меня-то
дома не было, я
в Орел
ездил.
До того же времени
ездил дома в три, все с князем, который «вводил» меня
в эти места.
Мы
ездили за клубникой целым
домом, так что только повар Макей оставался
в своей кухне, но и его отпускали после обеда, и он всегда возвращался уже к вечеру с огромным кузовом чудесной клубники.
Здоровье моей матери видимо укреплялось, и я заметил, что к нам стало
ездить гораздо больше гостей, чем прежде; впрочем, это могло мне показаться: прошлого года я был еще мал, не совсем поправился
в здоровье и менее обращал внимания на все происходившее у нас
в доме.