Неточные совпадения
— Вспомянуть бы вам, отцы, матери, вспомянуть бы вам лета
древние и старых преподобных отец!.. Почитать бы вам письма Аввакума священномученика, иже с самим волком Никоном мужески брань сотворил… Вельми похваляет он самовольное сожжение за Христа и за древлее благочестие… Сам сый в Пустозерске сожженный, благословляет он великим благословением себя и обители свои сожигать, да не будем яты
врагом нечестивым!.. Тако глаголет: «Блажен извол сей о Господе!.. Самовольнии мученицы Христови!..»
Венчанный славой бесполезной,
Отважный Карл скользил над бездной.
Он шел на
древнюю Москву,
Взметая русские дружины,
Как вихорь гонит прах долины
И клонит пыльную траву.
Он шел путем, где след оставил
В дни наши новый, сильный
враг,
Когда падением ославил
Муж рока свой попятный шаг.
В безрелигиозном сознании нового человечества
древние чаяния Царства Божьего смешались с чаяниями царства князя этого мира; обетования второго пришествия Христа затмились христианскими же обетованиями о пришествии земного бога —
врага Христова.
Пускай герои между собой разговаривают и друг на друга любуются; пускай читают Плутарха, припоминают анекдоты из жизни
древних и новых героев, и вообще поддерживают в себе вкус к истреблению «исконного»
врага (а кто же теперь не «исконный»
враг в глазах прусского офицера?).
Хотя правильная морская война мальтийского ордена с турками была совершенно излишней после истребления их флота при Чесме Алексеем Орловым, но храня свои
древние рыцарские обеты — бороться с
врагами Христа и защищать слабых и угнетенных — мальтийцы продолжали снаряжать свои военные суда для крейсерства, чтобы освобождать из неволи захваченных пиратами христиан, охранять от нападений со стороны этих морских разбойников христианских торговцев и держать в страхе суда, на флаге которых был изображен полумесяц.
Но оказалось совершенно противное: как ни бились иноземные офицеры и полковники, а
древняя Русь не только не достигла с их помощью величия пред
врагами, но и просто воинского искусства-то не приобрела.
По библейскому рассказу, оно расступилось, когда
древние евреи во главе с Моисеем покидали Египет, и сомкнулось вновь, потопив их преследователей.] и что каждому еврею заповедано петь этот мотив в минуту торжества и победы над
врагами.
Россия, под самодержавным правлением потомков великого Петра, возрастала в силе и могуществе; южный ветер лелеял русских орлов на берегах Дуная; наши волжские песни раздавались в
древней Скандинавии; среди цветущих полей Италии и на вершинах Сент-Готарда сверкали русские штыки: мы пожинали лавры в странах иноплеменных; но более столетия ни один вооруженный
враг не смел переступить за границу нашего отечества.
Ах, скоро, скоро, кормилица России — Москва, скоро прольются по твоим осиротевшим улицам пламенные реки; святотатственная рука
врагов сорвет крест с твоей соборной колокольни, разрушит стены священного Кремля, осквернит твои
древние храмы; но русские всегда возлагали надежду на господа, и ты воскреснешь, Москва, как обновленное, младое солнце, ты снова взойдешь на небеса России; а
враги твои…
При первом взгляде на его вздернутый кверху нос, черные густые усы и живые, исполненные ума и веселости глаза Рославлев узнал в нем, несмотря на странный полуказачий и полукрестьянской наряд, старинного своего знакомца, который в мирное время — певец любви, вина и славы — обворожал друзей своей любезностию и добродушием; а в военное, как ангел-истребитель, являлся с своими крылатыми полками, как молния, губил и исчезал среди
врагов, изумленных его отвагою; но и посреди беспрерывных тревог войны, подобно
древнему скальду, он не оставлял своей златострунной цевницы...
Для нас польза связана обыкновенно если не с неприятным, то, во всяком случае, с безразличным в эстетическом отношении; красота и полезность пребывают во вражде; убить эту вражду не удастся никакой художественной промышленности, если утрачен ключ к
древнему отношению этих двух враждебных стихий; но было время, когда польза не смотрела пустыми очами в очи красоте; тогда не существовало отрицательного понятия «утилитаризма», который хочет уничтожать все, не согласное с ним; и первый
враг его, конечно, красота, такая одинокая, такая чуждая для многих современных людей.
Кроме того, в самых первых словах, в ссылке на закон
древних: «вам сказано: ненавидь
врага», было что-то сомнительное.
Здесь же приводятся два постановления, противополагающиеся друг другу: вам сказано — люби ближнего и ненавидь
врага, так что, очевидно, основой нового закона должно быть самое различие между двумя постановлениями
древнего закона относительно ближнего и
врага.
Вспомним и позднейшее изображение князя Игоря в «Слове», мало подвергшемся книжной порче: и он, подобно
древним князьям, является храбрым и деятельным; он сам идет во главе своего войска в чужую землю, чтобы отомстить
врагам за обиду земли Русской; он не смущается пред опасностями и говорит: «Лучше потяту быти, неже полонену быти…» Не таким является Владимир в наших народных сказаниях.
Я хотел сохранить его до гроба, но отдаю тебе: Ратьмир, предок мой, изобразил на нем златыми буквами слова: «Никогда
врагу не достанется»…» Мирослав взял сей
древний меч с благоговением и гордо ответствовал: «Исполню условие!» — Марфа долго еще говорила с мудрым Феодосией о силах князя московского, о верных и неверных союзниках Новаграда и сказала наконец юноше: «Возвратимся, буря утихла.
Проезжий (читает). «Вы слышали, что сказано
древним: не убивай; кто же убьет, подлежит суду. А я говорю вам, что всякий гневающийся на брата подлежит суду». Еще сказано: «Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь
врага твоего. А я говорю вам: любите
врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас» (Мф. гл. V, ст. 43, 44).
Что может быть, например, уже сильней того упрека, который раздастся в душе, когда разглядишь, как
древний человек, с своими небольшими орудиями, со всем несовершенством своей религии, дозволявшей даже обманывать, мстить и прибегать к коварству для истребления
врага, с своею непокорной, жестокой, несклонной к повиновенью природой, с своими ничтожными законами, умел, однако же, одним только простым исполнением обычаев старины и обрядов, которые не без смысла были установлены
древними мудрецами и заповеданы передаваться в виде святыни от отца к сыну, — одним только простым исполнением этих обычаев дошел до того, что приобрел какую-то стройность и даже красоту поступков, так что все в нем сделалось величаво с ног до головы, от речи до простого движения и даже до складки платья, и кажется, как бы действительно слышишь в нем богоподобное происхождение человека?
«Прощай
врагу твоему, не мсти ему, разве только деланием «ему добра. Исполнив таким образом высший закон, ты обрящешь «следы
древнего, утраченного тобой величества», кончил он и привстав обнял Пьера и поцеловал его.