Неточные совпадения
Утро было свежее, но прекрасное. Золотые облака громоздились на горах, как новый ряд воздушных гор; перед воротами расстилалась широкая площадь; за нею базар кипел народом, потому что было воскресенье; босые мальчики-осетины, неся за плечами котомки с сотовым медом, вертелись вокруг меня; я их прогнал: мне было не до них, я начинал разделять беспокойство
доброго штабс-капитана.
Притом их связывало детство и школа — две сильные пружины, потом русские,
добрые, жирные ласки, обильно расточаемые в семействе Обломова на немецкого
мальчика, потом роль сильного, которую Штольц занимал при Обломове и в физическом и в нравственном отношении, а наконец, и более всего, в основании натуры Обломова лежало чистое, светлое и
доброе начало, исполненное глубокой симпатии ко всему, что хорошо и что только отверзалось и откликалось на зов этого простого, нехитрого, вечно доверчивого сердца.
Эти слова не только убедили меня в том, что я не красавец, но еще и в том, что я непременно буду
добрым и умным
мальчиком.
Капитан «Ансельма» был
добрый человек, но суровый моряк, взявший
мальчика из некоего злорадства.
Он был славный
мальчик,
добрый и храбрый
мальчик, чувствовал честь и горькую обиду отцовскую, за которую и восстал.
— Будем, будем помнить! — прокричали опять
мальчики, — он был храбрый, он был
добрый!
Сам Иван рассказывал потом, что все произошло, так сказать, от «пылкости к
добрым делам» Ефима Петровича, увлекшегося идеей, что гениальных способностей
мальчик должен и воспитываться у гениального воспитателя.
И хотя бы мы были заняты самыми важными делами, достигли почестей или впали бы в какое великое несчастье — все равно не забывайте никогда, как нам было раз здесь хорошо, всем сообща, соединенным таким хорошим и
добрым чувством, которое и нас сделало на это время любви нашей к бедному
мальчику, может быть, лучшими, чем мы есть в самом деле.
Он не только вспомнил, но почувствовал себя таким, каким он был тогда, когда он четырнадцатилетним
мальчиком молился Богу, чтоб Бог открыл ему истину, когда плакал ребенком на коленях матери, расставаясь с ней и обещаясь ей быть всегда
добрым и никогда не огорчать ее, — почувствовал себя таким, каким он был, когда они с Николенькой Иртеневым решали, что будут всегда поддерживать друг друга в
доброй жизни и будут стараться сделать всех людей счастливыми.
— Что он у вас спрашивает, кто вы? — спросила она у Нехлюдова, слегка улыбаясь и доверчиво глядя ему в глаза так просто, как будто не могло быть сомнения о том, что она со всеми была, есть и должна быть в простых, ласковых, братских отношениях. — Ему всё нужно знать, — сказала она и совсем улыбнулась в лицо
мальчику такой
доброй, милой улыбкой, что и
мальчик и Нехлюдов — оба невольно улыбнулись на ее улыбку.
Мальчик, которого физическое здоровье и германское произношение было ему вверено и которого Зонненберг называл Ником, мне нравился, в нем было что-то
доброе, кроткое и задумчивое; он вовсе не походил на других
мальчиков, которых мне случалось видеть; тем не менее сближались мы туго.
Подобралась дружная ватага: десятилетний сын нищей мордовки Санька Вяхирь,
мальчик милый, нежный и всегда спокойно веселый; безродный Кострома, вихрастый, костлявый, с огромными черными глазами, — он впоследствии, тринадцати лет, удавился в колонии малолетних преступников, куда попал за кражу пары голубей; татарчонок Хаби, двенадцатилетний силач, простодушный и
добрый; тупоносый Язь, сын кладбищенского сторожа и могильщика,
мальчик лет восьми, молчаливый, как рыба, страдавший «черной немочью», а самым старшим по возрасту был сын портнихи-вдовы Гришка Чурка, человек рассудительный, справедливый и страстный кулачный боец; все — люди с одной улицы.
Я увидел людей изящных, простодушных, умных; я увидел старца, который ласкает и выслушивает
мальчика, как я; вижу людей, способных понимать и прощать, людей русских и
добрых, почти таких же
добрых и сердечных, каких я встретил там, почти не хуже.
— Он у вас будет жить, — шептал в зале Иван Иваныч, — ежели вы будете такие
добрые, а мы вам будем по десяти рублей в месяц платить. Он у нас
мальчик не балованный, тихий…
Выходило бы так, что я, еще ребенок, из сочувствия к моему приятелю, находящемуся в рабстве у пана Уляницкого, всей душою призываю реформу и молюсь за
доброго царя, который хочет избавить всех купленных
мальчиков от злых Уляницких…
Это был низенький
мальчик, очень шустрый, шаловливый и
добрый, который часто бывал третьим во время наших прогулок с Кучальский.
Закончилось это большим скандалом: в один прекрасный день баба Люба, уперев руки в бока, ругала Уляницкого на весь двор и кричала, что она свою «дытыну» не даст в обиду, что учить, конечно, можно, но не так… Вот посмотрите,
добрые люди: исполосовал у
мальчика всю спину. При этом баба Люба так яростно задрала у Петрика рубашку, что он завизжал от боли, как будто у нее в руках был не ее сын, а сам Уляницкий.
Остальное пришло как награда за
доброе дело, и случилось естественно и просто:
мальчик сначала бегал по всем комнатам; им, вероятно, забавлялись и ласкали; потом, естественным образом, местом его постоянного пребывания стала кухня, где его, походя, толкали и кормили.
В этом страхе утверждал меня мальчик-товарищ, часто к нам ходивший, кривой Андрюша, сын очень
доброй женщины, преданной душевно нашему дому.
Вот до чего можно довести
доброго и тихого
мальчика такими неразумными шутками!
Трудно было примириться детскому уму и чувству с мыслию, что виденное мною зрелище не было исключительным злодейством, разбоем на большой дороге, за которое следовало бы казнить Матвея Васильича как преступника, что такие поступки не только дозволяются, но требуются от него как исполнение его должности; что самые родители высеченных
мальчиков благодарят учителя за строгость, а
мальчики будут благодарить со временем; что Матвей Васильич мог браниться зверским голосом, сечь своих учеников и оставаться в то же время честным,
добрым и тихим человеком.
У меня, почтеннейший, сын-с;
мальчик добрый, со способностями, хочу его в военную школу приготовить.
— Как же ты не знаешь?.. Как тебе не стыдно это?!. — заговорил он гневным и плачевным голосом. —
Добро бы ты был какой-нибудь
мальчик ветреный, но ты человек умный, аккуратный, а главного не узнал!
— Если ты хочешь, то произошло, — начала она тихо, — но посуди ты мое положение: Углаков, я не спорю, очень милый,
добрый, умный
мальчик, и с ним всегда приятно видаться, но последнее время он вздумал ездить к нам каждый день и именно по утрам, когда Егор Егорыч ходит гулять… говорит мне, разумеется, разные разности, и хоть я в этом случае, как
добрая маменька, держу его всегда в границах, однако думаю, что все-таки это может не понравиться Егору Егорычу, которому я, конечно, говорю, что у нас был Углаков; и раз я увидела, что Егор Егорыч уж и поморщился…
Мальчик в штанах. Я говорю так же, как говорят мои
добрые родители, а когда они говорят, то мне бывает весело. И когда я говорю, то им тоже бывает весело. Еще на днях моя почтенная матушка сказала мне: когда я слышу, Фриц, как ты складно говоришь, то у меня сердце радуется!
Мальчик в штанах. Мне в штанах очень хорошо. И если б моим
добрым родителям угодно было лишить меня этого одеяния, то я не иначе понял бы эту меру, как в виде справедливого возмездия за мое неодобрительное поведение. И, разумеется, употребил бы все меры, чтоб вновь возвратить их милостивое ко мне расположение!
— Господин! вы в высшей степени возбудили во мне любопытство! Конечно, мне следовало не иначе принять ваше предложение, как с позволения моих
добрых родителей; но так как в эту минуту они находятся в поле, и сверх того мне известно, что они тоже очень жалостливы к бедным, то надеюсь, что они не найдут ничего дурного в том, что я познакомлюсь с
мальчиком без штанов. Поэтому если вы можете пригласить сюда моего бедного товарища, то я весь к его услугам.
Мальчик в штанах. Здесь, под Бромбергом, этого нет, но матушка моя, которая родом из-под Вюрцбурга, сказывала, что в тамошней стороне все дороги обсажены плодовыми деревьями. И когда наш старый
добрый император получил эти земли в награду за свою мудрость и храбрость, то его немецкое сердце очень радовалось, что отныне баденские, баварские и другие каштаны будут съедаемы его дорогой и лояльной Пруссией.
Мальчик без штанов. Дались тебе эти родители! «
Добрая матушка», «почтеннейший батюшка» — к чему ты эту канитель завел! У нас, брат, дядя Кузьма намеднись отца на кобеля променял! Вот так раз!
— Вопрос ваш до крайности удивляет меня, господин! — скромно ответил
мальчик, — зачем я буду пачкаться в грязи или садиться в лужу, когда могу иметь для моих прогулок и игр сухие и удобные места? А главное, зачем я буду поступать таким образом, зная, что это огорчит моих
добрых родителей?
Папа Порфирия Петровича был сельский пономарь; maman — пономарица. Несомненно, что герою нашему предстояла самая скромная будущность, если б не одно обстоятельство. Известно, что в древние времена по селам и весям нашего обширного отечества разъезжали благодетельные гении, которые замечали природные способности и необыкновенное остроумие
мальчиков и затем, по влечению своих
добрых сердец, усердно занимались устройством судеб их.
Страшный этот возраст
мальчиков между четырнадцатью и шестнадцатью годами: в эти годы как будто все черти в душе срываются с цепей, а все
добрые гении сконфуженно отлетают прочь.
И мамаша его любит; говорит: скромный человек.
Добрая мамаша! Она его не понимает. Поль молчит: он догадался, что мне его намеки неприятны, но он к нему ревнует. Злой
мальчик! И с какого права? Разве я когда-нибудь…
Ну, да ты
добрый, честный
мальчик…
Вольховского биографию мне прислал Малиновский давно. Спасибо ему, что он напечатал, но напрасно тут слишком много казенного формуляра. Я и после смерти
доброй моей Марьи не перестаю писать к Малиновскому и к его сыну. Кажется,
мальчик умный и способный. Что-то его ждет впереди?
Матвей кинулся в амбар и зарылся там в серебристо-серой куче пеньки, невольно вспоминая жуткие сказки Макарьевны: в них вот так же неожиданно являлось страшное. Но в сказках
добрая баба-яга всегда выручала заплутавшегося
мальчика, а здесь, наяву, — только Власьевна, от которой всегда душно пахнет пригорелым маслом.
— Это, конечно, очень мило с вашей стороны, — говорил несколько смущенный Хрипач, — и делает честь вашим
добрым чувствам, но вы напрасно принимаете так близко к сердцу тот простой факт, что я счел долгом уведомить родственников
мальчика относительно дошедших до меня слухов.
Квартира его занимала целый флигелек с подъездом на переулок, выкрашенный в желтоватую краску. Окна поднимались от тротуара на
добрых два аршина. По лесенке заново выштукатуренных сеней шел красивый половик. Вторая дверь была обита светло-зеленым сукном с медными бляшками. Передняя так и блистала чистотой. Докладывать о госте ходил
мальчик в сером полуфрачке. В этих подробностях обстановки Иван Алексеевич узнавал франтоватость своего приятеля.
Лёжа на спине,
мальчик смотрел в небо, не видя конца высоте его. Грусть и дрёма овладевали им, какие-то неясные образы зарождались в его воображении. Казалось ему, что в небе, неуловимо глазу, плавает кто-то огромный, прозрачно светлый, ласково греющий,
добрый и строгий и что он,
мальчик, вместе с дедом и всею землёй поднимается к нему туда, в бездонную высь, в голубое сиянье, в чистоту и свет… И сердце его сладко замирало в чувстве тихой радости.
— Она
добрая! — сказал
мальчик снисходительно. — Торговать сегодня будем? А то — пусть будет вроде праздника… я бы в поле пошёл тогда!
— Нет, уж это, брат, как хочешь, — сказал барин: —
мальчик твой уж может понимать, ему учиться пора. Ведь я для твоего же
добра говорю. Ты сам посуди, как он у тебя подростет, хозяином станет, да будет грамоте знать и читать будет уметь, и в церкви читать — ведь всё у тебя дома с Божьей помощью лучше пойдет, — говорил Нехлюдов, стараясь выражаться как можно понятнее и вместе с тем почему-то краснея и заминаясь.
— Ах, ты не все знаешь о нем… Он, нечего и говорить,
мальчик добрый, послушный и не только не ленив, а даже чересчур прилежен…
Неиссякаемы были сокровища памяти и фантазии у этой старухи; она часто, сквозь дрему, казалась
мальчику то похожей на бабу-ягу сказки, —
добрую и милую бабу-ягу, — то на красавицу Василису Премудрую.
Нрав Алешин от этого совсем испортился: из
доброго милого и скромного
мальчика он сделался гордым и непослушным.
Сын Алексей нисколько не походил на отца ни наружностью, ни характером, потому что уродился ни в мать, ни в отца, а в проезжего молодца. Это был видный парень, с румяным лицом и
добрыми глазами. Сила Андроныч не считал его и за человека и всегда называл девкой. Но Татьяна Власьевна думала иначе — ей всегда нравился этот тихий
мальчик, как раз отвечавший ее идеалу мужа для ненаглядной Нюши.
Добрая мать никогда ни на кого не подымала руки, но на этот раз явный обман со стороны
мальчика вывел ее из себя.
— Она красивая,
добрая, ее можно любить? — спросили
мальчик и девочка.
Этот
добрый старик был так обласкан моею матерью, так оценил ее горячность к сыну и так полюбил ее, что в первое же свидание дал честное слово: во-первых, через неделю перевести меня в свою благонравную комнату — ибо прямо поместить туда неизвестного
мальчика показалось бы для всех явным пристрастием — и, во-вторых, смотреть за мной более, чем за своими повесами, то есть своими родными сыновьями.
— Мне?
добра? Это уж из рук вон! Уверяю вас, что больше не надуете! Не таков
мальчик!
И
добро бы человек, а то дитя,
мальчик…»