Неточные совпадения
Чему
учили молодого боярина, тому
учили и меня, наставления нам во всем были одинаковы, и без хвастовства скажу, что во многом я лучше успел своего молодого
господина.
—
Учу я,
господин, вполне согласно с наукой и сочинениями Льва Толстого, ничего вредного в моем поучении не содержится. Все очень просто: мир этот, наш, весь — дело рук человеческих; руки наши — умные, а башки — глупые, от этого и горе жизни.
— Весьма сожалею, что Николай Михайловский и вообще наши «страха ради иудейска» стесняются признать духовную связь народничества со славянофильством. Ничего не значит, что славянофилы —
баре, Радищев, Герцен, Бакунин — да мало ли? — тоже
баре. А ведь именно славянофилы осветили подлинное своеобразие русского народа. Народ чувствуется и понимается не сквозь цифры земско-статистических сборников, а сквозь фольклор, — Киреевский, Афанасьев, Сахаров, Снегирев, вот кто
учит слышать душу народа!
— Для какой цели? — повторила она, — а для такой, чтоб человек не засыпал и не забывался, а помнил, что над ним кто-нибудь да есть; чтобы он шевелился, оглядывался, думал да заботился. Судьба
учит его терпению, делает ему характер, чтоб поворачивался живо, оглядывался на все зорким глазом, не лежал на боку и делал, что каждому определил
Господь…
Он (Максим)
учит о том, что в
Господе Иисусе преодолевается природное разделение на мужской и женский пол...
Таковым христианство обнаружило себя уже в начале своего существования, когда даже в отношении к рабству проявило свой «квиетизм», стало
учить рабов терпеливому несению своего ига «для
Господа».
Ветхозаветная религия
учила о том, что существует единый, трансцендентный и ипостасный Бог, и требовала исключительного Ему служения («Аз есмь
Господь Бог твой, да не будут тебе боги иные, кроме Меня» [Исх. 20:2–3.]), но прямо она не говорила об Его триипостасности, хотя, разумеется, это учение и было скрыто в ней, как в зерне растение.
— Сколько я тебя, дубовая голова,
учил, как надобно молиться, а ты всё свое бормочешь, еретица! Как только терпит тебя
господь!
— Полно, Яша,
господь знает, чему
учит!
— Со всячинкой. При помещиках лучше были; кованый был народ. А теперь вот все на воле, — ни хлеба, ни соли!
Баре, конечно, немилостивы, зато у них разума больше накоплено; не про всех это скажешь, но коли
барин хорош, так уж залюбуешься! А иной и
барин, да дурак, как мешок, — что в него сунут, то и несет. Скорлупы у нас много; взглянешь — человек, а узнаешь, — скорлупа одна, ядра-то нет, съедено. Надо бы нас
учить, ум точить, а точила тоже нет настоящего…
— Мы — не
баре.
Учить нас некому. Нам надо всё самим понимать. Для других вон книги написаны, училища выстроены, а для нас ничего не поспело. Всё сам возьми…
Говорите вы, что в свободе да в воле образ и подобие Господне, а нас, сударыня,
учили, что смиренство да покорность угодны
Господу… и в Писании сказано: «В терпении стяжите души ваши».
— Я не мучэ, а добру
учу, — возражала Аннушка, — я говорю: ежели
господин слово бранное скажет — не ропщи; ежели рану причинит — прими с благодарностью!
Дальнейших последствий стычки эти не имели. Во-первых, не за что было ухватиться, а во-вторых, Аннушку ограждала общая любовь дворовых. Нельзя же было вести ее на конюшню за то, что она
учила рабов с благодарностью принимать от
господ раны! Если бы в самом-то деле по ее сталось, тогда бы и разговор совсем другой был. Но то-то вот и есть: на словах: «повинуйтесь! да благодарите!» — а на деле… Держи карман! могут они что-нибудь чувствовать… хамы! Легонько его поучишь, а он уж зубы на тебя точит!
Я вам,
господа, не смею, конечно, подавать советов и
учить вас, но надо быть последовательными.
— Полно-ка, матушка, не круши себя, — сквозь слезы отвечала ей Фленушка. — Все
Господь устроит по святой воле своей. Сама ж ты
учила меня во всем полагаться на святую волю его… Не томись же, матушка, не печаль себя.
Господь милостив. Он все устроит…
— Малого ребенка, что ли, вздумал
учить? — вспыхнул Патап Максимыч. — Разве мы этого не понимаем?..
Барин верный. Дружок мне — не выдаст. Отсюда прямо в город к нему.
Музыка в те зимы входила уже значительно в сезонный обиход столицы. Но Петербург (как и Москва) не имел еще средств высшего музыкального образования, даже о какой-нибудь известной частной школе или курсах что-то совсем не было слышно. Общая музыкальная грамотность находилась еще в зачатке. Музыке
учили в барских домах и закрытых заведениях, и вкус к ней был довольно распространен, но только"в свете", между"
господ", а гораздо меньше в среднем кругу и среди того, что называют"разночинцами".
Из школы молодой Покровский поступил в какую-то гимназию и потом в университет.
Господин Быков, весьма часто приезжавший в Петербург, и тут не оставил его своим покровительством. За расстроенным здоровьем своим Покровский не мог продолжать занятий своих в университете.
Господин Быков познакомил его с Анной Федоровной, сам рекомендовал его, и, таким образом, молодой Покровский был принят на хлебы с уговором
учить Сашу всему, чему ни потребуется.
Жена чиновника играла на рояле, мосье Оливье, или Одифре, — хорошенько не помню, но только
господин с польским лицом и французской фамилией, — ставил нас в позиции,
учил ходить по комнате, садиться, кланяться, приглашать, благодарить.
Паратов. Нет, со мной,
господа, нельзя, я строг на этот счет. Денег у него нет, без моего разрешения давать не велено, а у меня как попросит, так я ему в руки французские разговоры, на счастье нашлись у меня; изволь прежде страницу выучить, без того не дам… Ну и
учит сидит. Как старается!
—
Господа, не забудьте: когда войдем в залу, то директрисе и почетным гостям придворный поклон, как
учил танцмейстер. Но после поклона постарайтесь отступить назад или отойти боком, отнюдь не показывая спины.
— Monsieur Pomada! [
Господин Помада! (франц.)] Если вы не имеете никаких определенных планов насчет себя, то не хотите ли вы пока заняться с Леночкой? Она еще мала, серьезно
учить ее рано еще, но вы можете ее так, шутя… ну, понимаете… поучивать, читать ей чистописание… Я, право, дурно говорю по-русски, но вы меня понимаете?
Александр молча подал ему руку. Антон Иваныч пошел посмотреть, все ли вытащили из кибитки, потом стал сзывать дворню здороваться с
барином. Но все уже толпились в передней и в сенях. Он всех расставил в порядке и
учил, кому как здороваться: кому поцеловать у
барина руку, кому плечо, кому только полу платья, и что говорить при этом. Одного парня совсем прогнал, сказав ему: «Ты поди прежде рожу вымой да нос утри».
— Что-с? — крикнул грозно Слива, но тотчас же оборвался. — Однако довольно-с этой чепухи-с, — сказал он сухо. — Вы, подпоручик, еще молоды, чтобы
учить старых боевых офицеров, прослуживших с честью двадцать пять лет своему государю. Прошу
господ офицеров идти в ротную школу, — закончил он сердито.
— Не понимаю, — говорил он нам, пожимая плечами, — не понимаю, как вы перевариваете этого фискала, эту мерзкую рожу. Эх,
господа, как вы можете тут жить! Атмосфера у вас удушающая, поганая. Разве вы педагоги, учителя? Вы чинодралы, у вас не храм науки, а управа благочиния, и кислятиной воняет, как в полицейской будке. Нет, братцы, поживу с вами еще немного и уеду к себе на хутор, и буду там раков ловить и хохлят
учить. Уеду, а вы оставайтесь тут со своим Иудой, нехай вин лопне.
— А что, скажи ты мне, пан Прудиус, — начал он, обращаясь к Павлу, — зачем у нас
господин директор гимназии нашей существует? Может быть, затем, чтобы руководить учителями, сообщать нам методы, как вас надо
учить, — видал ты это?
— Ну так вот что, мой батюшка,
господа мои милые, доложу вам, — начала старуха пунктуально, — раз мы, так уж сказать, извините, поехали с Макаром Григорьичем чай пить. «Вот, говорит, тут лекарев
учат, мертвых режут и им показывают!» Я, согрешила грешная, перекрестилась и отплюнулась. «Экое место!» — думаю; так, так сказать, оно оченно близко около нас, — иной раз ночью лежишь, и мнится: «Ну как мертвые-то скочут и к нам в переулок прибегут!»
— Как! — скажет, — ты, мой раб, хочешь меня, твоего
господина,
учить? коли я, скажет, над тобой сына твоего начальником сделал, значит, он мне там надобен… Нет тебе, скажет, раздела!
А между тем разве это могло быть иначе с учением, которое среди людей, веровавших в то, что бог разделил людей на
господ и рабов, на верных и неверных, на богатых и бедных,
учило истинному равенству людей, тому, что все люди сыны бога, что все — братья, что жизнь всех одинаково священна.
— Нет, постойте! — перебил Полояров. — Я вам спою штуку! Играй-ко, пане-брате, помнишь, я
учил тебя онамедни, на голос: «Я посею ль, молода-младенька». Слыхали вы,
господа, русскую марсельезу?
— А того ради и
учу. Откуда
баре, холеные хари? Всё из нас, из черноты земной, а откуда еще-то? Чем больше науки, тем длинней руки, больше возьмут; а кем больше взято, у того дело и свято… Бог посылает нас сюда глупыми детьми, а назад требует умными стариками, значит — надо учиться!
— А знаете,
господин учитель, мне кажется, что можно бы и не
учить эту роль?
— Туда же… лезет! Оскорбил, говорит, матроса. Вы-то,
господа, не забиждайте матроса, а свой брат, небось, не забидит. Может, и крепостных имеет, живет в холе и трудов настоящих не знает, а
учит. Ты поживи-ка на свете, послужи-ка как следовает, тогда посмотрим, как-то ты сам не вдаришь никого… Так, зря мелет! — закончил боцман и плюнул за борт.
Вас,
господа, я попрошу в свободное время заниматься с командой…
учить матросов грамоте, знакомить их с географией, читать им подходящие вещи.
Наврал им, что меня
учил гувернер сына нашего
барина, и попросил никому не говорить этого...
— Вся наша жизнь есть наука, сударь, с тою лишь разницей, что обыкновенные, настоящие науки проникать
учат, а жизнь, напротив того, устраняться от проникновения внушает. И только тогда, когда человек вот эту, жизненную-то, науку себе усвоит, только тогда он и может с некоторою уверенностью воскликнуть: да, быть может, и мне
господь бог пошлет собственною смертью умереть!
— Да, это он, — ответил Очищенный, — и он всегда так поступает. Сначала предложит себя в руководители, потом обыграет по маленькой, и под конец — предаст! Ах,
господа,
господа! мало вас, должно быть,
учили; не знаете вы, как осторожно следует в таких делах поступать!
Ниже, через несколько записей, значилось: «Был по делам в губернии и, представляясь владыке, лично ему докладывал о бедности причтов. Владыка очень о сем соболезновали; но заметили, что и сам
Господь наш не имел где главы восклонить, а к сему
учить не уставал. Советовал мне, дабы рекомендовать духовным читать книгу „О подражании Христу“. На сие ничего его преосвященству не возражал, да и вотще было бы возражать, потому как и книги той духовному нищенству нашему достать негде.
«В пятницу, на масленой, только что успели мы отслужить
господам, прибежал в наш атель Ахметка и говорит: — Хабибулла! можешь
учить прынца разум? — Я говорю: могу! — Айда, говорит, в Касимов, бери плакат и езжай в Ямудию!
Нуте-ка, честные
господа, вас поили, кормили,
учили — чему вы научились?
— Давеча уроку не знал; Фома Фомич на коленки ставил, а я и не стал. Стар я стал, батюшка, Сергей Александрыч, чтоб надо мной такие шутки шутить!
Барин осерчать изволил, зачем Фому Фомича не послушался. «Он, говорит, старый ты хрыч, о твоем же образовании заботится, произношению тебя хочет
учить». Вот и хожу, твержу вокабул. Обещал Фома Фомич к вечеру опять экзаментик сделать.
— А что ж! Я, пожалуй, лучше соглашусь и на это! Лучше же быть независимою от здравого смысла, и так уж и слыть дураком или дурой, чем зависеть от этих
господ, которые всех
учат. Моя душа не дудка; и я не позволю на ней играть никому, — говорила она в пылу горячих споров.
— Молчи, — закричал грозно боярин, — курицу яйца не
учат! — Потом, оборотясь к дьяку, примолвил: — Исполняй волю нашего
господина.
Бояр наших, не погневайтесь сударь,
учат они уму-разуму, а нашу братью, купцов, в грязь затоптали; вас,
господа, — не осудите, батюшка! — кругом обирают, а нас, беззащитных, в разор разорили!
— Меня так
учил господин Бир, — отвечала смущенная и оробевшая Флора.
Боркин. А я,
господа, тут все
учу Николая Алексеевича деньги наживать. Сообщил ему одну чудную идею, но мой порох, по обыкновению, упал на влажную почву. Ему не втолкуешь… Посмотрите, на что он похож: меланхолия, сплин, тоска, хандра, грусть…
Честью уверяю вас, что этого правила мне ни маменька, ни батенька, ей домине Галушкинский, ни в училищах, ни те
господа капралы, что
учили меня выступать с левой ноги, ни одно их благородие и даже высокоблагородие, — никто мне не внушал; а, видно, благодетельная натура вперила мне эти правила, которые, право, недурны и неубыточны.
Подошел к нам — я думал, что он домине Тумаков и должен нас
учить каким наукам — однако же это был просто Тумаков, и показав прежде Петрусе, что писать, потом приступил ко мне."Пишите, — сказал он, — к сему прошению"… Я написал это убийственное, треклятое, погубившее меня тогда и во всю жизнь мою причинявшее мне беды, я написал и кончил все по методу Тумакова. Он собрал наши бумаги, и когда
господин полковник сказал ему:"заготовь же приказ, да скорее", — он пошел от нас.
Меня не
учить, барыня-сударыня; я ведь знаю, как с ними справляться, с господами-то: «нет у меня денег, — написал ему, да и баста! — пар, мол, сударь, не запахан, овсы не засеяны, греча перепрела», вот тебе и все; покричит, покричит, да и перестанет; разве они дело разумеют; им что гречь, что овес, что пшеница — все одно, а про чечевицу и не спрашивай… им вот только шуры-муры, рюши да трюши, да знай денежек посылай; на это они лакомки…