Неточные совпадения
— Ясные паны! — произнес жид. — Таких панов еще никогда не видывано. Ей-богу, никогда. Таких добрых, хороших и храбрых не было еще на свете!.. —
Голос его замирал и дрожал от
страха. — Как можно, чтобы мы думали про запорожцев что-нибудь нехорошее! Те совсем не наши, те, что арендаторствуют на Украине! Ей-богу, не наши! То совсем не жиды: то черт знает что. То такое, что только поплевать на него, да и бросить! Вот и они скажут то же. Не правда ли, Шлема, или ты, Шмуль?
Голос его был груб и хрипл, движения торопливы и неровны, речь бессмысленна и несвязна (он никогда не употреблял местоимений), но ударения так трогательны и желтое уродливое лицо его принимало иногда такое откровенно печальное выражение, что, слушая его, нельзя было удержаться от какого-то смешанного чувства сожаления,
страха и грусти.
«Но знаю ли я ее мысли, ее желания, ее чувства?» вдруг шепнул ему какой-то
голос. Улыбка исчезла с его лица, и он задумался. И вдруг на него нашло странное чувство. На него нашел
страх и сомнение, сомнение во всем.
Когда началась четырехверстная скачка с препятствиями, она нагнулась вперед и, не спуская глаз, смотрела на подходившего к лошади и садившегося Вронского и в то же время слышала этот отвратительный, неумолкающий
голос мужа. Она мучалась
страхом зa Вронского, но еще более мучалась неумолкавшим, ей казалось, звуком тонкого
голоса мужа с знакомыми интонациями.
Страх такой меня взял, братцы мои: время-то позднее, да и
голос такой болезный.
Не впервые Самгин слышал, что в
голосах людей звучит чувство
страха пред революцией, и еще вчера он мог бы сказать, что совершенно свободен от этого
страха.
— Подумайте, Клим Иванович, о себе, подумайте без
страха пред словами и с любовью к родине, — посоветовал жандарм, и в
голосе его Клим услышал ноты искреннего доброжелательства.
Самгин давно знал, что он тут лишний, ему пора уйти. Но удерживало любопытство, чувство тупой усталости и близкое
страху нежелание идти одному по улицам. Теперь, надеясь, что пойдет вчетвером, он вышел в прихожую и, надевая пальто, услыхал
голос Морозова...
Именно это чувство слышал Клим в густых звуках красивого
голоса, видел на лице, побледневшем, может быть, от стыда или
страха, и в расширенных глазах.
Отец трепетал над ним, перестал даже совсем пить, почти обезумел от
страха, что умрет его мальчик, и часто, особенно после того, как проведет, бывало, его по комнате под руку и уложит опять в постельку, — вдруг выбегал в сени, в темный угол и, прислонившись лбом к стене, начинал рыдать каким-то заливчатым, сотрясающимся плачем, давя свой
голос, чтобы рыданий его не было слышно у Илюшечки.
— Матушка, матушка! — нежным, но сиплым
голосом говорил, уже входя в кабинет, Опенкин. — Зачем сей быстроногий поверг меня в печаль и
страх! Дай ручку, другую! Марфа Васильевна! Рахиль прекрасная, ручку, ручку…
В
голосе его слышались нотки
страха и негодования.
Когда я подходил к их жилищу, навстречу мне вышел таз. Одетый в лохмотья, с больными глазами и с паршой на голове, он приветствовал меня, и в
голосе его чувствовались и
страх и робость. Неподалеку от фанзы с собаками играли ребятишки; у них на теле не было никакой одежды.
Аксенов божился, что не он это сделал, что не видал купца после того, как пил чай с ним, что деньги у него свои 8000, что ножик не его. Но
голос у него обрывался, лицо было бледно, и он весь трясся от
страха, как виноватый.
Заяц ходит ночью по полям и лесам без
страха и прокладывает прямые следы; но как только приходит утро, враги его просыпаются: заяц начинает слышать то лай собак, то визг саней, то
голоса мужиков, то треск волка по лесу, и начинает от
страха метаться из стороны в сторону.
У меня мелькнула мысль, что я причина его
страха. Мне стало неловко. В это время Аринин принес мне кружку чая и два куска сахара. Я встал, подошел к китайцу и все это подал ему. Старик до того растерялся, что уронил кружку на землю и разлил чай. Руки у него затряслись, на глазах показались слезы. Он опустился на колени и вскрикнул сдавленным
голосом...
Дерсу спешно поднялся с места и, повернувшись лицом в ту сторону, что-то закричал ей громким
голосом, в котором я заметил нотки грусти,
страха и радости.
Диде сделалось стыдно за последовавшую после этого разговора сцену. Она не вышла из кабинета только из
страха, чтоб окончательно не рассердить расчувствовавшегося старика. Стабровский положил свою руку на голову Устеньки и заговорил сдавленным
голосом...
— Не поминай, не поминай погибельного имени!.. — оторопелым от
страха голосом она закричала. — Одно ему имя — враг. Нет другого имени. Станешь его именами уста свои сквернить, душу осквернишь — не видать тогда тебе праведных, не слыхать ни «новой песни», ни «живого слова».
— Вот и все. А прибавьте к этому самое ужасное, то, что каждый раз, почувствовав настоящее вдохновение, я тут же мучительно ощущаю сознание, что я притворяюсь и кривляюсь перед людьми… А боязнь успеха соперницы? А вечный
страх потерять
голос, сорвать его или простудиться? Вечная мучительная возня с горловыми связками? Нет, право, тяжело нести на своих плечах известность.
— Вва! — разводил князь руками. — Что такое Лихонин? Лихонин — мой друг, мой брат и кунак. Но разве он знает, что такое любофф? Разве вы, северные люди, понимаете любофф? Это мы, грузины, созданы для любви. Смотри, Люба! Я тебе покажу сейчас, что такое любоффф! Он сжимал кулаки, выгибался телом вперед и так зверски начинал вращать глазами, так скрежетал зубами и рычал львиным
голосом, что Любку, несмотря на то, что она знала, что это шутка, охватывал детский
страх, и она бросалась бежать в другую комнату.
— Утешь ты меня, успокой, моя милая, дорогая ты моя Фленушка! — молящим
голосом говорила Манефа. — Спокойно б я тогда померла, все бы добро к тебе перешло, без
страха б за тебя, без печали закрыла очи на смертном одре, без земных бы забот предстала пред Создателя…
— Что ты? Христос с тобой! — упавшим от
страха голосом чуть слышно проговорила она Устинье, и горькие слезы задрожали на ресницах ее.
Озадаченный внезапным появлением Устиньи, как полотно побледнел Василий Борисыч и, поднявшись с места, дрожавшим от
страха голосом едва мог промолвить...
Обезьяничание было до такой степени явно и дерзко, что я со
страхом и удивлением взглянул на Потоцкого. Он ничего не заметил и продолжал отчеканивать фамилию за фамилией. Среди тишины звучал его металлический
голос, и падали короткие ответы: «есть… есть… есть…» Только в глазах учеников искрилась усмешка.
И стало ей жалко и совестно, и совладела она с своим
страхом великиим и с своим сердцем робкиим девичьим, и заговорила она
голосом твердыим: «Нет, не бойся ничего, мой господин добрый и ласковый, не испугаюсь я больше твоего вида страшного, не разлучусь я с тобой, не забуду твоих милостей; покажись мне теперь же в своем виде давишнем; я только впервые испугалася».
И услышала она, ровно кто вздохнул, за беседкою, и раздался
голос страшный, дикой и зычный, хриплый и сиплый, да и то говорил он еще вполголоса; вздрогнула сначала молодая дочь купецкая, красавица писаная, услыхала
голос зверя лесного, чуда морского, только со
страхом своим совладала и виду, что испужалася, не показала, и скоро слова его ласковые и приветливые, речи умные и разумные стала слушать она и заслушалась, и стало у ней на сердце радошно.
Алексея Абрамовича она боялась — остальные в доме боялись ее, хотя она никогда никому не сделала вреда; обреченная томному гаремному заключению, она всю потребность любви, все требования на жизнь сосредоточила в ребенке; неразвитая, подавленная душа ее была хороша; она, безответная и робкая, не оскорблявшаяся никакими оскорблениями, не могла вынести одного — жестокого обращения Негрова с ребенком, когда тот чуть ему надоедал; она поднимала тогда
голос, дрожащий не
страхом, а гневом; она презирала в эти минуты Негрова, и Негров, как будто чувствуя свое унизительное положение, осыпал ее бранью и уходил, хлопнув дверью.
Его взгляд одарен какой-то силой, заставившей меня трепетать, и не от
страха; его взгляд так нежен, так кроток, кроток, как его
голос…
Сусанна Николаевна, услышав это, одновременно обрадовалась и обмерла от
страха, и когда потом возник вопрос о времени отправления Лябьевых в назначенное им место жительства, то она, с своей стороны, подала
голос за скорейший отъезд их, потому что там они будут жить все-таки на свежем воздухе, а не в тюрьме.
«Ущемленная, мой ангел! Какие тут, к черту, ванны! Ущемленная, — демонским
голосом пел
страх. — Резать надо…»
«Инсипин инсипином, а как же все-таки с грыжей будет?» — упорно приставал
страх в виде
голоса.
Мать слушала его слабый, вздрагивающий и ломкий
голос и, со
страхом глядя в желтое лицо, чувствовала в этом человеке врага без жалости, с сердцем, полным барского презрения к людям. Она мало видела таких людей и почти забыла, что они есть.
Матери показалось, что в
голосе девушки звучат знакомые чувства — тоска и
страх. И слова Саши стали падать на сердце ей, точно крупные капли ледяной воды.
Не шевелясь, не мигая глазами, без сил и мысли, мать стояла точно в тяжелом сне, раздавленная
страхом и жалостью. В голове у нее, как шмели, жужжали обиженные, угрюмые и злые крики людей, дрожал
голос станового, шуршали чьи-то шепоты…
Что-то мне сулит свиданье, —
Счастье? Горе?
Вновь ли светлые мечтанья?
Слез ли море?
Как мне знать? Но отчего же
С чудной силой
Шепчет мне одно и то же
Голос милый:
Странен был мой
страх напрасный,
Глупы слезы.
Вновь рассвет настанет ясный,
Песни… Грезы…
— Елизавета Петровна, — заговорил он дрожащим от волнения
голосом. — Не отвергайте человека, которого привело к вам раскаяние. Вы видели, что я сумел обмануть и судей, и присяжных, и сделался снова полноправным и свободным человеком. Следовательно, не
страх, а глубокое, мучительное раскаяние в том, что я осиротил и обездолил вас, приводит меня к вам.
Что, если бы он, как другие, сказал: никто не может вернее Моисея объяснить закон бога, он бы был ничто, и дух божий покинул бы его душу. Но он общался не с людьми, а с богом, слушался его
голоса, а не своего
страха перед людьми. Он не побоялся ни церкви, ни государства и не смутился, хотя Пилат и Ирод подружились только затем, чтобы распять его.
— Я боюсь его ужасно!.. Если б ты только знал, какой он
страх мне внушает… Он отнял у меня всякий характер, всякую волю… Я делаюсь совершенным ребенком, как только еще говорить с ним начинаю… — произнесла она
голосом, полным отчаяния.
На лестнице самого здания
страх его дамы еще более увеличился: зловонный, удушливый воздух, который отовсюду пахнул, захватывал у ней дыхание. Почти около нее раздался звук цепей. Она невольно отшатнулась в сторону: проводили скованного по рукам и ногам, с бритой головой арестанта. Вдали слышалась перебранка нескольких
голосов. В полутемном коридоре мелькали стволы и штыки часовых.
Дикой твердит, что гроза в наказание нам посылается, чтоб мы чувствовали; пришедшая барыня, наводящая
страх на всех в городе, показывается несколько раз с тем, чтобы зловещим
голосом прокричать над Катериною: «Все в огне гореть будете в неугасимом».
Хозяйка нумеров бегала по коридору и вопила… кто-то побежал за полицией, кто-то накинулся на хозяйку, да заодно уж и ее избил; одна женщина, обезумев от
страха и побоев, в растерзанном виде бегала по коридору и ревмя ревела неистовым, истерическим
голосом — и все это среди чада и смрада, в тумане табачного дыма, при тусклом свете коридорной лампочки.
И, всех обнимая материнским заботливым оком, изнывала в тревоге пятая террористка, Таня Ковальчук. У нее никогда не было детей, она была еще очень молода и краснощека, как Сергей Головин, но казалась матерью всем этим людям: так заботливы, так бесконечно любовны были ее взгляды, улыбка,
страхи. На суд она не обращала никакого внимания, как на нечто совсем постороннее, и только слушала, как отвечают другие: не дрожит ли
голос, не боится ли, не дать ли воды.
Вместе с этим-то
страхом обнаружения преступления стали появляться и угрызения совести по поводу его совершения. Молодая девушка всячески старалась успокоить себя, представить себя жертвой Никиты, путем угрозы заставившего ее принять участие в его преступлении. Это было плохое успокоение. Внутренний
голос делал свои разумные возражения.
Весть о страшном открытии князя тотчас облетела всех рабочих, и они, пересилив
страх перед могущим обрушиться на них гневом князя, собрались толпой у дверей беседки. Когда первое впечатление рокового открытия прошло, князь Сергей Сергеевич упавшим
голосом обратился к отцу Николаю...
Это восклицание звучало еще робко и нерешительно. Но это была уже не прежняя робость, не
страх. В
голосе его слышалось что-то вроде зарождающейся симпатии и радостного недоверчивого изумления. Глаза сына, прикованные, не отрывались от глаз отца, который положил руку на его плечо и тихонько притягивал его к себе.
— Что с тобой? — дрожащим
голосом спросил граф Свиридов, который вдруг сам почувствовал какой-то инстинктивный
страх, физически выразившийся в том, что по телу графа, особенно по спине, забегали мурашки.
Зная драчливый характер Петрушки, Ванька хотел встать между ним и доктором, но по дороге задел кулаком по длинному носу Петрушки. Петрушке показалось, что его ударил не Ванька, а доктор… Что тут началось!.. Петрушка вцепился в доктора; сидевший в стороне Цыган ни с того ни с сего начал колотить Клоуна, Медведь с рычанием бросился на Волка, Волчок бил своей пустой головой Козлика — одним словом, вышел настоящий скандал. Куклы пищали тонкими
голосами, и все три со
страху упали в обморок.
Жадный, толстогубый рот Натальи возбуждал в нём чувство, близкое
страху. Она вела себя бойчее всех, её низкий сладкий
голос тёк непрерывною струёю, точно патока, и все мужчины смотрели на неё, как цепные собаки на кость, которую они не могут достать мохнатыми лапами.
Кожемякину хотелось успокоить кривого, он видел, что этот человек мучается, снедаемый тоской и
страхом, но — что сказать ему? И Матвей Савельев молча вздыхал, разводя пальцем по столу узоры. А в уши ему садился натруженный, сипящий
голос...