Неточные совпадения
«При
смерти на одре привел Бог заплакать», — произнес он слабым
голосом и тяжело вздохнул, услышав о Чичикове, прибавя тут же: «Эх, Павлуша! вот как переменяется человек! ведь какой был благонравный, ничего буйного, шелк!
«Знаешь, что случилось?» — сказали мне в один
голос три офицера, пришедшие за мною; они были бледны как
смерть.
— Признаю себя виновным в пьянстве и разврате, — воскликнул он каким-то опять-таки неожиданным, почти исступленным
голосом, — в лени и в дебоширстве. Хотел стать навеки честным человеком именно в ту секунду, когда подсекла судьба! Но в
смерти старика, врага моего и отца, — не виновен! Но в ограблении его — нет, нет, не виновен, да и не могу быть виновным: Дмитрий Карамазов подлец, но не вор!
— Положение, изволите видеть, странное, — продолжал председатель, возвышая
голос, — тем, что ей, этой Масловой, предстояло одно из двух: или почти оправдание, тюремное заключение, в которое могло быть зачислено и то, что она уже сидела, даже только арест, или каторга, — середины нет. Если бы вы прибавили слова: «но без намерения причинить
смерть», то она была бы оправдана.
— Что ж это, барин, правда, что двенадцать человек арестантов уморили до
смерти? — сказала грубым мужицким
голосом старая суровая арестантка.
Ей, в дремоте отчаяния, снился взгляд бабушки, когда она узнала все, брошенный на нее, ее
голос — даже не было
голоса, а вместо его какие-то глухие звуки ужаса и
смерти…
— Кашлев — Тигриная
Смерть, — отвечало несколько
голосов.
Я смотрел на старика: его лицо было так детски откровенно, сгорбленная фигура его, болезненно перекошенное лицо, потухшие глаза, слабый
голос — все внушало доверие; он не лгал, он не льстил, ему действительно хотелось видеть прежде
смерти в «кавалерии и регалиях» человека, который лет пятнадцать не мог ему простить каких-то бревен. Что это: святой или безумный? Да не одни ли безумные и достигают святости?
Я вспоминаю противоположение Розанова религии рождения и религии
смерти и подаю свой
голос против Розанова.
Уходя в прошлое, они забывали обо мне.
Голоса и речи их звучат негромко и так ладно, что иногда кажется, точно они песню поют, невеселую песню о болезнях, пожарах, избиении людей, о нечаянных
смертях и ловких мошенничествах, о юродивых Христа ради, о сердитых господах.
Утром, в день
смерти, она сказала мне тихо, но более ясным и легким
голосом, чем всегда...
Она совсем онемела, редко скажет слово кипящим
голосом, а то целый день молча лежит в углу и умирает. Что она умирала — это я, конечно, чувствовал, знал, да и дед слишком часто, назойливо говорил о
смерти, особенно по вечерам, когда на дворе темнело и в окна влезал теплый, как овчина, жирный запах гнили.
— Ах ты, Господи! — повысивши
голос, с нетерпеньем сказал Патап Максимыч. — Этак мы, пожалуй, до
смерти не столкуемся.
— Все тебя поминала, — тихим, чуть слышным
голосом говорила Дуня. — Сначала боязно было, стыдно, ни минуты покоя не знала. Что ни делаю, что ни вздумаю, а все одно да одно на уме. Тяжело мне было, Грунюшка, так тяжело, что, кажется,
смерть бы легче принять. По реке мы катались, с косной. С нами был… Добрый такой… правдивый… И так он глядел на меня и таким
голосом говорил со мной, что меня то в жар, то в озноб.
— Я ведь, Сергевнушка, спро́ста молвила, — облокотясь на угол стола и подгорюнясь, заговорила она унылым
голосом. — От меня, мать моя, слава Богу, сплеток никаких не выходит…
Смерть не люблю пустяков говорить… так только молвила, тебя жалеючи, сироту беззаступную, знать бы тебе людские речи да иной раз, сударыня моя, маленько и остеречься.
Пьеса эта, как и трагедия"Юдифь", была написана тогдашним поставщиком итальянских сцен (кажется, по фамилии Джакометти) в грубовато-романтическом тоне, но с обилием разных более реальных подробностей. В Елизавете он дал ей еще больше выгодного материала, чем в Юдифи. И она показала большое мастерство в постепенных изменениях посадки тела,
голоса, лица, движений вплоть до момента
смерти.
Впоследствии, когда я после
смерти А.И.Герцена и знакомства с ним в Париже (в зиму 1868–1870 года) стал сходиться с Кавелиным, я находил между ними обоими сходство — не по чертам лица, а по всему облику, фигуре, манерам, а главное,
голосу и языку истых москвичей и одной и той же почти эпохи.
И вот я, двадцатилетний малый, очутился с тринадцатилетней девочкой на руках! В первые дни после
смерти отца, при одном звуке моего
голоса, ее била лихорадка, ласки мои повергали ее в тоску, и только понемногу, исподволь, привыкла она ко мне. Правда, потом, когда она убедилась, что я точно признаю ее за сестру и полюбил ее, как сестру, она страстно ко мне привязалась: у ней ни одно чувство не бывает вполовину.
Старший брат в виде короля восседал на высоком стуле, задрапированный пестрым одеялом, или лежал на одре
смерти; сестренку, которая во всем этом решительно ничего не понимала, мы сажали у его ног, в виде злодейки Урсулы, а сами, потрясая деревянными саблями, кидали их с презрением на пол или кричали дикими
голосами...
Слышу, деточки,
голоса ваши веселые, слышу шаги ваши на родных отчих могилках в родительский день; живите пока на солнышке, радуйтесь, а я за вас Бога помолю, в сонном видении к вам сойду… все равно и по
смерти любовь!..
Знай же свою участь горькую: умереть тебе за свою вину
смертью безвременною…» И несчетное число
голосов дикиих со всех сторон завопило...
Полежамши долго ли, мало ли времени, опамятовалась молода дочь купецкая, красавица писаная, и слышит: плачет кто-то возле нее, горючими слезами обливается и говорит
голосом жалостным: «Погубила ты меня, моя красавица возлюбленная, не видать мне больше твоего лица распрекрасного, не захочешь ты меня даже слышати, и пришло мне умереть
смертью безвременною».
— Пусто стало, — говорила дрожащим
голосом Полинька, относя к комнате внутреннюю пустоту своей нежной натуры, у которой
смерть отняла последний предмет необходимой живой привязанности.
— Никогда! — воскликнул он совершенно твердым
голосом. — Plutot la mort que le deshonneur! [Лучше
смерть, чем бесчестие! (франц.)]
«Не твоя
смерть, а чужая!» — шептал ему уже давно преследовавший его насмешливый внутренний
голос.
Бледный, как
смерть, положительно убитый полученным известием, дрожащим
голосом повторил эти же самые слова Николай Павлович и низко опустил голову.
«Не твоя
смерть — чужая!» — снова шепнул ему насмешливый внутренний
голос.
— Я и сам это думаю… Но зачем было меня спасать от
смерти, я все равно погиб! — заметил он, после некоторой паузы, дрогнувшим
голосом.
Наконец, откуда-то издали раздались
голоса священника и дьякона: «Христос воскресе!» Хор певчих сейчас же подхватил: «Из мертвых смертию,
смерть поправ!»; а затем пошли радостные кантаты: «святися, святися!» «приидите пиво пием» — Павел стоял почти в восторге: так радостен, так счастлив он давно уже не бывал.
Странное дело, — эти почти бессмысленные слова ребенка заставили как бы в самом Еспере Иваныче заговорить неведомый
голос: ему почему-то представился с особенной ясностью этот неширокий горизонт всей видимой местности, но в которой он однако погреб себя на всю жизнь; впереди не виделось никаких новых умственных или нравственных радостей, — ничего, кроме
смерти, и разве уж за пределами ее откроется какой-нибудь мир и источник иных наслаждений; а Паша все продолжал приставать к нему с разными вопросами о видневшихся цветах из воды, о спорхнувшей целой стае диких уток, о мелькавших вдали селах и деревнях.
— О да, пойдемте скорей отсюда, не оставляйте меня! — и, сама схватив его за руку, она повлекла его за собой. — Маврикий Николаевич, — испуганно понизила она вдруг
голос, — я там всё храбрилась, а здесь
смерти боюсь. Я умру, очень скоро умру, но я боюсь, боюсь умирать… — шептала она, крепко сжимая его руку.
И между тем сердце говорит громче, нежели все доводы рассудка; сердце дрожит и сжимается, едва заслышит княжна звуки
голоса Техоцкого, как дрожит и сжимается мышонок, завидев для себя неотразимую
смерть в образе жирного, самодовольного кота.
— Здравствуйте, сударыня Мавра Кузьмовна! — отвечал он тихим, но твердым
голосом, — много мы, видно, с вами пожили; пора и на покой, в лоно предвечного Христа спаса нашего, иже первый подъял
смерть за человеки.
— Не надо! — раздался в толпе сильный
голос — мать поняла, что это говорил мужик с голубыми глазами. — Не допускай, ребята! Уведут туда — забьют до
смерти. Да на нас же потом скажут, — мы, дескать, убили! Не допускай!
— Крестьяне! — полным и тугим
голосом говорил Рыбин. — Бумагам этим верьте, — я теперь за них, может,
смерть приму, били меня, истязали, хотели выпытать — откуда я их взял, и еще бить будут, — все стерплю! Потому — в этих грамотах правда положена, правда эта дороже хлеба для нас должна быть, — вот!
Вечером 16 ноября ко мне зашел Печерников, оживленный и таинственно-радостный. Пониженным
голосом, чтоб не слышали за стенкой, он сообщил мне, что завтра, 17 ноября, исполняется двадцать пять лет со дня
смерти Добролюбова. Союз студенческих землячеств призывает всех студентов прийти завтра на Волково кладбище, на панихиду по Добролюбове.
Волосы Серебряного стали дыбом. Когда в первый раз Иоанн осудил его на
смерть, он твердо шел на плаху; но здесь, в темнице, скованный цепями, изнуренный голодом, он не в силах был вынести этого
голоса и взгляда.
«
Смерть!» — шепнул в ухо Андрея Павловича какой-то
голос.
— Своим! Своим судом лучше! — подхватили десятки новых
голосов. — В огонь его, душегуба, да и вся недолга! В огонь!.. Бери, братцы! Подхватывай!.. Чего ждать-то!.. Швыряй прямо в огонь-то!.. Псу песья и
смерть! пущай подыхает! В огонь его! В полымя! Умел поджигать, умей и жариться таперя.
— Прощайте, возлюбленные! Прощайте! — раздался его любящий, но твердый старческий
голос. — Расставаясь с вами, скажу одно вам: будьте твердыми сынами нашей Православной Восточной церкви; будьте твердыми и честными людьми русскими! Ежели кого обидел или прегрешил я пред кем-либо из вас, простите мне ради Христа, простившего врагам своим свое великое поругание, свою страшную крестную
смерть. Прощайте!
— Ничего… Уж такая я вся искалеченная… Довел муженек… Окончательно изломал меня и физически и нравственно… Думала, будет хоть какой-нибудь просвет в этой тьме, но последний удар окончательно доконал меня… Все в жизни кончено, поскорей бы
смерть… Если бы не боялась греха, давно бы на себя наложила руки… — слабым, страдальческим
голосом говорила молодая женщина.
«Это
смерть!..» — подсказывал ему какой-то внутренний
голос, но это не останавливало его, так как
смерть была для него желаннее жизни.
И заляскали вслед за нею о древки сухие цепы, заколотили емки и ухваты, зазвенели серпы и косы, задребезжали спицами трезубые вилы; сотни звонких, громких
голосов, кто во что горазд, взвизгнули, гаркнули, крикнули: «згинь, пропади отсюда, коровья
смерть!» и, переливаясь, понеслись, то заглушаемые шумом, то всплывающие поверх его вновь.
— Кровь что ли завопиет? — засмеялся Горданов, и стал язвительно разбирать ходячее мнение о
голосе крови и о том, что будто бы все преступления рано или поздно открываются. Он говорил доказательно и с успехом убедил Жозефа, что целые массы преступлений остаются неоткрытыми, и что они и должны так оставаться, если делаются с умом и с расчетом, а, главное, без сентиментальничанья, чему и привел в доказательство недавнюю
смерть Кюлевейна.
— Так оставь меня! Вот видишь ли, Елена, когда я сделался болен, я не тотчас лишился сознания; я знал, что я на краю гибели; даже в жару, в бреду я понимал, я смутно чувствовал, что это
смерть ко мне идет, я прощался с жизнью, с тобой, со всем, я расставался с надеждой… И вдруг это возрождение, этот свет после тьмы, ты… ты… возле меня, у меня… твой
голос, твое дыхание… Это свыше сил моих! Я чувствую, что я люблю тебя страстно, я слышу, что ты сама называешь себя моею, я ни за что не отвечаю… Уйди!
Барыня приняла их, но тотчас же слезливым
голосом стала опять жаловаться на собаку, на Гаврилу, на свою участь, на то, что ее, бедную, старую женщину, все бросили, что никто о ней не сожалеет, что все хотят ее
смерти.
Чтобы не верить в
смерть, нужно видеть и слышать вокруг себя обыкновенное: шаги,
голоса, свет, щи из кислой капусты, а теперь все было необыкновенное, и эта тишина, и этот мрак и сами по себе были уже как будто
смертью.
После
смерти отца Андреев поссорился с Соловцовым, ушел в Москву, попал хористом в общедоступный театр, познакомился с редакциями, стал изредка печататься, потом от пьянства потерял
голос и обратился в хитрованца. В это-то время я его и приютил. В честь любимых им соловцовских собак и взял он свой псевдоним.
Бледный как
смерть, начал что-то читать; читал довольно долго, но вряд ли многие могли его слышать, так
голос его был слаб и прерывист.
Вызванное головлевской поездкой (после
смерти бабушки Арины Петровны) сознание, что она «барышня», что у нее есть свое гнездо и свои могилы, что не все в ее жизни исчерпывается вонью и гвалтом гостиниц и постоялых дворов, что есть, наконец, убежище, в котором ее не настигнут подлые дыханья, зараженные запахом вина и конюшни, куда не ворвется тот «усатый», с охрипшим от перепоя
голосом и воспаленными глазами (ах, что он ей говорил! какие жесты в ее присутствии делал!), — это сознание улетучилось почти сейчас вслед за тем, как только пропало из вида Головлево.