Неточные совпадения
Чичиков
в качестве поверенного, прежде расположивши всех (без предварительного расположения, как известно, не может быть даже взята простая справка или выправка, все же хоть по бутылке мадеры придется влить во всякую глотку), — итак, расположивши всех,
кого следует, объяснил он, что вот какое, между прочим, обстоятельство: половина крестьян вымерла, так чтобы не было каких-нибудь потом привязок…
Я думал, что это обыкновенная уличная сцена, ссора какая-нибудь, но тут случился англичанин, который растолковал мне, что империалисты хватают всякого,
кто оплошает, и
в качестве мятежника ведут
в лагерь, повязав ему что-нибудь красное на голову как признак возмущения.
Глядя на него, слушая его, видя его деятельность, распоряжения по хозяйству, отношения к окружающим его людям, к приказчикам, крестьянам — ко всем,
кто около него был, с
кем он соприкасался, с
кем работал или просто говорил, жил вместе, Райский удивлялся до наивности каким-то наружно будто противоположностям, гармонически уживавшимся
в нем: мягкости речи, обращения — с твердостью, почти методическою, намерений и поступков, ненарушимой правильности взгляда, строгой справедливости — с добротой, тонкой, природной, а не выработанной гуманностью, снисхождением, — далее, смеси какого-то трогательного недоверия к своим личным
качествам, робких и стыдливых сомнений
в себе — с смелостью и настойчивостью
в распоряжениях, работах, поступках, делах.
Поэтому те,
кто говорят, что мир есть повторение или удвоение Софии, сосчитывают
в качестве равнозначных, повторяющихся единиц то, что не может быть так сосчитываемо, выражаясь вульгарно, складывают пуды с аршинами.
Горе тому,
кто осмелится приписать Божеству какое-либо
качество; ибо качественность есть свойство конечности и потому должна вести к уконечению Бесконечного [Исходя из такого понимания, и «сефиры» (числом 10), или божественные лучи, которые являются личными носителями
качеств бескачественного
в себе эн-софа и посредниками всех отношений Божества к миру, по мнению проф.
От сего-то стали поклоняться
кто солнцу,
кто луне,
кто множеству звезд,
кто самому небу вместе с светилами, которым дали править
в мире и
качеством и количеством движения, а
кто стихиям: земле, воде, воздуху, огню» [Иб., 23–24.].
Потому те из представителей «отрицательного богословия», которые, отрицая
в применении к Божеству всякое
кто или что, тем не менее оставляют
в качестве единственного его атрибута бытие, взятое
в его противоположности к небытию, неправомерно вводят
в трансцендентную идею Божества определение, заимствованное из области имманентного [Так, напр., Филон Александрийский, утверждая бескачественность Бога,
в то же время приписывает ему,
в качестве единственного определения, бытие: о ων (Vita Mos. 1 (14) 75. IV, 115).
— Нет, постой. Это еще только одна половина мысли. Представь себе, что никакого миллионера Привалова никогда не существовало на свете, а существует миллионер Сидоров, который является к нам
в дом и
в котором я открываю существо, обремененное всеми человеческими достоинствами, а потом начинаю думать: «А ведь не дурно быть madame Сидоровой!» Отсюда можно вывести только такое заключение, что дело совсем не
в том,
кто явится к нам
в дом, а
в том, что я невеста и
в качестве таковой должна кончить замужеством.
Что касается
качества, то тут повторяется та же история, что с хлебом:
кто живет перед глазами у начальства, тот получает лучшее платье,
кто же
в командировке, тот — худшее.
Очевидно,
в нем таилась
в зародыше слабость к щегольству, но и этот зародыш, подобно всем прочим
качествам, тускло мерцавшим
в глубинах его существа, как-то не осуществился, так что если
кто из девушек замечал: «Э! да какой ты сегодня франт!» — то он, как и всегда, оставлял замечание без ответа или же отвечал кратко...
Оба рано выступили
в печати: один — как лирический поэт, другой — как автор статей и беллетристических произведений. Но ссылка уже ждала того,
кто через несколько лет очутился за границей сначала с русским паспортом, а потом
в качестве эмигранта. Огарев оставался пока дома — первый из русских владельцев крепостных крестьян, отпустивший на волю целое село; но он не мог оставаться дольше
в разлуке со своим дорогим"Сашей"и очутился наконец
в Лондоне как ближайший участник"Колокола".
Не для услады своей и читателя рассказывает все это автор, но по правдивости бытописателя, ибо картина человеческой жизни представляет не одни благоухающие сердечной чистотой светлые образы, а большею частию она кишит фигурами непривлекательными и отталкивающими, и
в то же время
кто станет отрицать, что на каждом авторе лежит неотклонимая обязанность напрягать все усилия, чтобы открыть и
в неприглядной группе людей некоторые, по выражению Егора Егорыча, изящные душевные
качества, каковые, например, действительно и таились
в его племяннике?
Разве чтение и учение одно и то же? Кто-то не без основания утверждал, что книгопечатание если и способствовало более широкому распространению учености, то
в ущерб ее
качеству и содержанию. Слишком много читать вредно для мышления. Величайшие мыслители, встречавшиеся мне среди ученых, которых я изучал, были как раз наименее начитанными.
— Поверьте, не из любопытства, молодой человек, — отвечал господин Гильо, — следственный судья во Франции, привлекая
кого бы то ни было к какому-либо делу, должен ознакомиться с личностью подсудимого и его нравственными и имущественными
качествами. Будь вы француз, я все это бы узнал через полицию, но так как вы иностранец, то обо всем этом я сделаю запрос
в вашем отечестве.
Желающих явилось больше чем нужно. Ударная тройка отбирала тех,
кто был получше
в работе. Необходимо было прикрепить к конвейеру и Басю: она и работница была прекрасная, и великолепный организатор
в качестве члена тройки, — ее наметили бригадиром. Но Бася уже не работала на галошах. С большими усилиями, с вмешательством партийной ячейки удалось добиться, чтобы администрация временно освободила ее от хронометража.
Такие складные удилища, хорошо отделанные, с набалдашником и наконечником, имеют наружность толстой красивой палки;
кто увидит их
в первый раз, тот и не узнает, что это целая удочка; но, во-первых, оно стоит очень недешево; во-вторых, для большой рыбы оно не удобно и не благонадежно: ибо у него гнется только верхушка, то есть первое коленце, состоящее из китового уса или камышинки, а для вытаскивания крупной рыбы необходимо, чтобы гибь постепенно проходила сквозь удилище по крайней мере до половины его; в-третьих, его надобно держать всегда
в руках или класть на что-нибудь сухое, а если станешь класть на воду, что иногда неизбежно, то оно намокнет, разбухнет и даже со временем треснет; к тому же размокшие коленца, покуда не высохнут, не будут свободно вкладываться одно
в другое; в-четвертых, все это надо делать неторопливо и аккуратно —
качества, противоположные натуре русского человека: всякий раз вынимать, вытирать, вкладывать, свинчивать, развинчивать, привязывать и отвязывать лесу с наплавком, грузилом и крючком, которую опять надобно на что-нибудь намотать, положить
в футляр или ящичек и куда-нибудь спрятать…
Или я не человек, а только"рубль", на котором ничего не написано, кроме того, что это res nullius, которая,
в этом
качестве, caedet primo occupant!, [вещь ничья и поэтому принадлежит тому,
кто первый ее захватит.] то есть еврею Зальцфишу, продающему настоящие голландские платки на углу Большой Мещанской и Гороховой!
В качестве лица, власть имеющего, мне и подавно нельзя явиться: никакой власти я ни над Марьей Васильевной, да и ни над
кем на свете не имею.
— Дурак ты, Степа, и больше ничего. И все это ты врешь. Если б я захотела, я бы тебя непременно влюбила
в себя. Ты что думаешь: одни только, как вы изволите выражаться, интеллигентные
качества привлекают вашего брата? Как бы не так! Вот ты учишься, учишься, а потом и втюрился
в какую-нибудь дуру, немецкую кухарку или другую простую женщину. Да, мой друг. А
кто в деревне засядет: какой бы умный человек ни был, а кончит тем, что свяжется с крестьянской бабой и сочетается с ней законным браком.
Жена моя была принята
в Приречье с тем вниманием, какое она заслуживала по своему уму, душевным
качествам и ровным обращением со всеми, с
кем вынуждена была знакомиться. Пошептались между собою о ее плебействе провинциальные аристократки, до которых дошло сведение, что она дочь какого-то шляхтича, непризнанного еще
в дворянском достоинстве, но, побежденные ее привлекательной любезностью, признались, что она достойна занимать одно из первых мест
в их обществе.
Маменька очень обрадовались, что дочь их понравилась такому достойному человеку, и потом с полковником располагали, когда сделать свадьбу и прочее, и тут уже, кстати, начали расспрашивать:
кто жених, как зовут, откуда, что имеет, не имеет ли дурных
качеств, то есть не пьяница ли он, не игрок ли, не буян ли и прочее такое.
В наш век прямо обо всем таком старались узнавать всегда до свадьбы, чтобы после не тужить.
Тот,
кто сидел теперь напротив господина Голядкина, был — ужас господина Голядкина, был — стыд господина Голядкина, был — вчерашний кошмар господина Голядкина, одним словом был сам господин Голядкин, — не тот господин Голядкин, который сидел теперь на стуле с разинутым ртом и с застывшим пером
в руке; не тот, который служил
в качестве помощника своего столоначальника; не тот, который любит стушеваться и зарыться
в толпе; не тот, наконец, чья походка ясно выговаривает: «не троньте меня, и я вас трогать не буду», или: «не троньте меня, ведь я вас не затрогиваю», — нет, это был другой господин Голядкин, совершенно другой, но вместе с тем и совершенно похожий на первого, — такого же роста, такого же склада, так же одетый, с такой же лысиной, — одним словом, ничего, решительно ничего не было забыто для совершенного сходства, так что если б взять да поставить их рядом, то никто, решительно никто не взял бы на себя определить, который именно настоящий Голядкин, а который поддельный,
кто старенький и
кто новенький,
кто оригинал и
кто копия.
Но, уважая
в охотнике писать высокие душевные
качества и столь же прекрасную жизнь, служебную и частную, не желал нарушать его самодовольства, так приятного для него и ни для
кого не обидного.
Если спросите вы,
кто он? то я… не скажу вам. «Имя не человек», — говорили русские
в старину. Но так живо, так живо опишу вам свойства, все
качества моего приятеля — черты лица, рост, походку его — что вы засмеетесь и укажете на него пальцем… «Следственно, он жив?» Без сомнения; и
в случае нужды может доказать, что я не лжец и не выдумал на него ни слова, ни дела — ни печального, ни смешного. Однако ж… надобно как-нибудь назвать его; частые местоимения
в русском языке неприятны: назовем его — Леоном.
Помню роскошный, теплый вечер, который мы провели с дядею
в орловском «губернском» саду, занимаясь, признаться сказать, уже значительно утомившим меня спором о свойствах и
качествах русского народа. Я несправедливо утверждал, что народ очень умен, а дядя, может быть еще несправедливее, настаивал, что народ очень глуп, что он совершенно не имеет понятий о законе, о собственности и вообще народ азият, который может удивить
кого угодно своею дикостью.
Все лучшие
качества ее повседневно были погребены
в самом своевольном сумасбродстве,
в самом упрямом школьничестве, доходившем чуть ли не до шутовства; их редко
кто замечал; а если замечал, так не верил им, так что теперь необыкновенный успех ее встречен был всеобщим страстным шепотом изумления.
Благодаря строгому половому подбору, тому, что благородные фамилии инстинктивно охраняли себя от неравных браков и знатные молодые люди не женились чёрт знает на
ком, высокие душевные
качества передавались из поколения
в поколение во всей их чистоте, охранялись и с течением времени через упражнение становились всё совершеннее и выше.
Входите
в него, как
в больницу, наполненную страждущими; но не
в качестве доктора, приносящего строгие предписанья и горькие лекарства: вам не следует и рассматривать, какими болезнями
кто болен.