Неточные совпадения
К довершению бедствия глуповцы взялись за ум. По вкоренившемуся исстари крамольническому обычаю, собрались
они около колокольни, стали судить да рядить и кончили тем, что выбрали из
среды своей ходока — самого древнего
в целом городе человека, Евсеича. Долго кланялись и мир и Евсеич друг другу
в ноги: первый просил послужить, второй просил освободить. Наконец мир сказал...
Он родился
в среде тех людей, которые были и стали сильными мира сего.
Усложненность петербургской жизни вообще возбудительно действовала на
него, выводя
его из московского застоя; но эти усложнения
он любил и понимал
в сферах
ему близких и знакомых;
в этой же чуждой
среде он был озадачен, ошеломлен, и не мог всего обнять.
Сам Левин не помнил своей матери, и единственная сестра
его была старше
его, так что
в доме Щербацких
он в первый раз увидал ту самую
среду старого дворянского, образованного и честного семейства, которой
он был лишен смертью отца и матери.
Константин Левин заглянул
в дверь и увидел, что говорит с огромной шапкой волос молодой человек
в поддевке, а молодая рябоватая женщина,
в шерстяном платье без рукавчиков и воротничков, сидит на диване. Брата не видно было. У Константина больно сжалось сердце при мысли о том,
в среде каких чужих людей живет
его брат. Никто не услыхал
его, и Константин, снимая калоши, прислушивался к тому, что говорил господин
в поддевке.
Он говорил о каком-то предприятии.
Вронский слушал внимательно, но не столько самое содержание слов занимало
его, сколько то отношение к делу Серпуховского, уже думающего бороться с властью и имеющего
в этом свои симпатии и антипатии, тогда как для
него были по службе только интересы эскадрона. Вронский понял тоже, как мог быть силен Серпуховской своею несомненною способностью обдумывать, понимать вещи, своим умом и даром слова, так редко встречающимся
в той
среде,
в которой
он жил. И, как ни совестно это было
ему,
ему было завидно.
Это говорилось с тем же удовольствием, с каким молодую женщину называют «madame» и по имени мужа. Неведовский делал вид, что
он не только равнодушен, но и презирает это звание, но очевидно было, что
он счастлив и держит себя под уздцы, чтобы не выразить восторга, не подобающего той новой, либеральной
среде,
в которой все находились.
Но
в действительности, увидав ее
в среде этих чуждых для нее людей, с
их новым для Дарьи Александровны хорошим тоном, ей было неловко.
Он не мог согласиться с этим, потому что и не видел выражения этих мыслей
в народе,
в среде которого
он жил, и не находил этих мыслей
в себе (а
он не мог себя ничем другим считать, как одним из людей, составляющих русский народ), а главное потому, что
он вместе с народом не знал, не мог знать того,
в чем состоит общее благо, но твердо знал, что достижение этого общего блага возможно только при строгом исполнении того закона добра, который открыт каждому человеку, и потому не мог желать войны и проповедывать для каких бы то ни было общих целей.
― Да вот написал почти книгу об естественных условиях рабочего
в отношении к земле, ― сказал Катавасов. ― Я не специалист, но мне понравилось, как естественнику, то, что
он не берет человечества как чего-то вне зоологических законов, а, напротив, видит зависимость
его от
среды и
в этой зависимости отыскивает законы развития.
Под
их отдаленною властью гетьманы, избранные из
среды самих же козаков, преобразовали околицы и курени
в полки и правильные округи.
— Ведь вот прорвался, барабанит! За руки держать надо, — смеялся Порфирий. — Вообразите, — обернулся
он к Раскольникову, — вот так же вчера вечером,
в одной комнате,
в шесть голосов, да еще пуншем напоил предварительно, — можете себе представить? Нет, брат, ты врешь: «
среда» многое
в преступлении значит; это я тебе подтвержу.
— А что ж,
оно в строгом смысле, пожалуй, что и
среда, — с удивительною важностью заметил Порфирий, — преступление над девочкой очень и очень даже можно «
средой» объяснить.
В остроге,
в окружающей
его среде,
он, конечно, многого не замечал, да и не хотел совсем замечать.
Она должна знать,
в какой
среде живет Диомидов, должна понять, что знакомство с
ним не безопасно для нее.
Клим знал, что народ — это мужики и бабы, живущие
в деревнях,
они по
средам приезжают
в город продавать дрова, грибы, картофель и капусту.
Самгин чувствовал себя человеком, который случайно попал за кулисы театра,
в среду третьестепенных актеров, которые не заняты
в драме, разыгрываемой на сцене, и не понимают ее значения. Глядя на свое отражение
в зеркале, на сухую фигурку, сероватое, угнетенное лицо,
он вспомнил фразу из какого-то французского романа...
«Привык вращаться
в среде продажного чиновничества…»
Он пропустил мимо ушей какое-то замечание Попова, Бердников пренебрежительно кричал зятю...
Было немножко досадно, что приходится ставить Таисью
в ряд таких мелких людей, но
в то же время ‹это› укрепляло
его желание извлечь ее из
среды, куда она случайно попала.
Он шел, поеживаясь от холода, и скандировал Некрасова...
Видит студентов на коленях пред
его дворцом, недавно этих студентов сдавали
в солдаты;
он знает, что из
среды студенчества рекрутируется большинство революционеров.
Среда,
в которой
он вращался, адвокаты с большим самолюбием и нищенской практикой, педагоги средней школы, замученные и раздраженные своей практикой, сытые, но угнетаемые скукой жизни эстеты типа Шемякина, женщины, которые читали историю Французской революции, записки m-me Роллан и восхитительно путали политику с кокетством, молодые литераторы, еще не облаянные и не укушенные критикой, собакой славы, но уже с признаками бешенства
в их отношении к вопросу о социальной ответственности искусства, представители так называемой «богемы», какие-то молчаливые депутаты Думы, причисленные к той или иной партии, но, видимо, не уверенные, что программы способны удовлетворить все разнообразие
их желаний.
«Мне нужно переместиться, переменить
среду, нужно встать ближе к простым, нормальным людям», — думал Клим Самгин, сидя
в вагоне, по дороге
в Москву, и
ему показалось, что
он принял твердое решение.
—
В кусочки, да! Хлебушка у
них — ни поесть, ни посеять. А
в магазее хлеб есть, лежит. Просили
они на посев — не вышло, отказали
им. Вот
они и решили самосильно взять хлеб силою бунта, значит.
Они еще
в среду хотели дело это сделать, да приехал земской, напугал. К тому же и день будний, не соберешь весь-то народ, а сегодня — воскресенье.
Прошла
среда.
В четверг Обломов получил опять по городской почте письмо от Ольги, с вопросом, что значит, что такое случилось, что
его не было. Она писала, что проплакала целый вечер и почти не спала ночь.
— Извергнуть из гражданской
среды! — вдруг заговорил вдохновенно Обломов, встав перед Пенкиным. — Это значит забыть, что
в этом негодном сосуде присутствовало высшее начало; что
он испорченный человек, но все человек же, то есть вы сами. Извергнуть! А как вы извергнете из круга человечества, из лона природы, из милосердия Божия? — почти крикнул
он с пылающими глазами.
Обломов не знал, с какими глазами покажется
он к Ольге, что будет говорить она, что будет говорить
он, и решился не ехать к ней
в среду, а отложить свидание до воскресенья, когда там много народу бывает и
им наедине говорить не удастся.
Все это часто повторялось с
ним, повторилось бы и теперь:
он ждал и боялся этого. Но еще
в нем не изжили пока свой срок впечатления наивной
среды, куда
он попал.
Ему еще пока приятен был ласковый луч солнца, добрый взгляд бабушки, радушная услужливость дворни, рождающаяся нежная симпатия Марфеньки — особенно последнее.
Вообще
они, когда ничего не говорят — всего хуже, а это был мрачный характер, и, признаюсь, я не только не доверял
ему, призывая
в кабинет, но ужасно даже боялся:
в этой
среде есть характеры, и ужасно много, которые заключают
в себе, так сказать, олицетворение непорядочности, а этого боишься пуще побоев.
В эти два дня
он несколько раз прекрасно говорил о религии; но
в среду говенье вдруг прекратилось.
Бог знает, когда бы кончился этот разговор, если б баниосам не подали наливки и не повторили вопрос: тут ли полномочные?
Они объявили, что полномочных нет и что
они будут не чрез три дня, как ошибкой сказали нам утром, а чрез пять, и притом эти пять дней надо считать с 8-го или 9-го декабря…
Им не дали договорить. «Если
в субботу, — сказано
им (а это было
в среду), —
они не приедут, то мы уйдем».
Они стали торговаться, упрашивать подождать только до
их приезда, «а там делайте, как хотите», — прибавили
они.
Сначала, благодаря своей способности усваивать чужие мысли и точно передавать
их,
он в период учения,
в среде учащих и учащихся, где эта способность высоко ценится (гимназия, университет, магистерство), имел первенство, и
он был удовлетворен.
— А потом огромная доля невинных потому, что
они, воспитавшись
в известной
среде, не считают совершаемые
ими поступки преступлениями.
А между тем
в эту
среду влекли
его привычки
его прошедшей жизни, влекли и родственные и дружеские отношения и, главное, то, что для того, чтобы делать то, что теперь одно занимало
его: помочь и Масловой и всем тем страдающим, которым
он хотел помочь,
он должен был просить помощи и услуг от людей этой
среды, не только не уважаемых, но часто вызывающих
в нем негодование и презрение.
— Да, постараюсь, — отвечал Нехлюдов, чувствуя, что
он говорит неправду, и если о чем постарается, то только о том, чтобы не быть вечером у адвоката
в среде собирающихся у
него ученых, литераторов и художников.
Но когда к этому развращению вообще военной службы, с своей честью мундира, знамени, своим разрешением насилия и убийства, присоединяется еще и развращение богатства и близости общения с царской фамилией, как это происходит
в среде избранных гвардейских полков,
в которых служат только богатые и знатные офицеры, то это развращение доходит у людей, подпавших
ему, до состояния полного сумасшествия эгоизма.
Несмотря на эти свойства,
он был близкий человек ко двору и любил царя и
его семью и умел каким-то удивительным приемом, живя
в этой высшей
среде, видеть
в ней одно хорошее и не участвовать ни
в чем дурном и нечестном.
Со времени своего последнего посещения Масленникова,
в особенности после своей поездки
в деревню, Нехлюдов не то что решил, но всем существом почувствовал отвращение к той своей
среде,
в которой
он жил до сих пор, к той
среде, где так старательно скрыты были страдания, несомые миллионами людей для обеспечения удобств и удовольствий малого числа, что люди этой
среды не видят, не могут видеть этих страданий и потому жестокости и преступности своей жизни.
Таким образом сделалось всем известно, что Привалов провел
в Петербурге очень бурную молодость
в среде jeunesse doree самой высшей пробы; подробно описывали наружность
его любовниц с стереотипными французскими кличками, те подарки, которые
они в разное время получали от Привалова
в форме букетов из сторублевых ассигнаций, баснословной величины брильянтов, целых отелей, убранных с княжеской роскошью.
Курсы Василия Назарыча
в среде узловской денежной братии начали быстро падать, и
его векселя,
в первый раз
в жизни, Узловско-Моховский банк отказался учитывать Василий Назарыч этим не особенно огорчился, но
он хорошо видел, откуда был брошен
в него камень; этот отказ был произведением Половодова, который по своей натуре способен был наносить удары только из-за угла.
Устроить скандал
в местном клубе, выбить стекла
в избушке какой-нибудь благочестивой вдовы, освистать актрису, отколотить извозчика — все это было делом рук Виктора Васильича и составило
ему почетную репутацию
в среде узловской jeunesse doree. [золотой молодежи (фр.).]
Василий Назарыч, отстаивая образование детей, незаметно сам втянулся
в новую
среду, вошел
в сношения с новыми людьми, и на
его половине окончательно поселился дух новшеств.
Здесь, на промыслах, у Шелехова выработалась та репутация, благодаря которой
он сделался своим человеком
в среде золотопромышленников.
В этом марксизм пассивен
в отношении той социальной
среды,
в которой
он возник,
он не сопротивлялся ей духовно.
Новая жизнь ожидалась исключительно от изменений социальной
среды, от внешней общественности, а не от творческих изменений
в личности, не от духовного перерождения народа,
его воли,
его сознания.
Вера
в человека,
в его творческую свободу и творческую мощь возможна лишь для религиозного сознания, а никогда не для позитивистического сознания, которое смотрит на человека, как на рефлекс материальной
среды, природной и социальной.
И да не смущает вас грех людей
в вашем делании, не бойтесь, что затрет
он дело ваше и не даст
ему совершиться, не говорите: «Силен грех, сильно нечестие, сильна
среда скверная, а мы одиноки и бессильны, затрет нас скверная
среда и не даст совершиться благому деланию».
А так как начальство
его было тут же, то тут же и прочел бумагу вслух всем собравшимся, а
в ней полное описание всего преступления во всей подробности: «Как изверга себя извергаю из
среды людей, Бог посетил меня, — заключил бумагу, — пострадать хочу!» Тут же вынес и выложил на стол все, чем мнил доказать свое преступление и что четырнадцать лет сохранял: золотые вещи убитой, которые похитил, думая отвлечь от себя подозрение, медальон и крест ее, снятые с шеи, —
в медальоне портрет ее жениха, записную книжку и, наконец, два письма: письмо жениха ее к ней с извещением о скором прибытии и ответ ее на сие письмо, который начала и не дописала, оставила на столе, чтобы завтра отослать на почту.
Гегель во время своего профессората
в Берлине, долею от старости, а вдвое от довольства местом и почетом, намеренно взвинтил свою философию над земным уровнем и держался
в среде, где все современные интересы и страсти становятся довольно безразличны, как здания и села с воздушного шара;
он не любил зацепляться за эти проклятые практические вопросы, с которыми трудно ладить и на которые надобно было отвечать положительно.
Страстный поклонник красот природы, неутомимый работник
в науке,
он все делал необыкновенно легко и удачно; вовсе не сухой ученый, а художник
в своем деле,
он им наслаждался; радикал — по темпераменту, peaлист — по организации и гуманный человек — по ясному и добродушно-ироническому взгляду,
он жил именно
в той жизненной
среде, к которой единственно идут дантовские слова: «Qui e l'uomo felice».
Долго оторванная от народа часть России прострадала молча, под самым прозаическим, бездарным, ничего не дающим
в замену игом. Каждый чувствовал гнет, у каждого было что-то на сердце, и все-таки все молчали; наконец пришел человек, который по-своему сказал что.
Он сказал только про боль, светлого ничего нет
в его словах, да нет ничего и во взгляде. «Письмо» Чаадаева — безжалостный крик боли и упрека петровской России, она имела право на
него: разве эта
среда жалела, щадила автора или кого-нибудь?