«…Представь себе дурную погоду, страшную стужу, ветер, дождь, пасмурное, какое-то без выражения небо, прегадкую маленькую комнату, из которой, кажется, сейчас вынесли покойника, а тут эти дети без цели, даже без удовольствия, шумят, кричат, ломают и марают все близкое; да хорошо бы еще, если б только можно было глядеть на этих детей, а когда заставляют быть
в их среде», — пишет она в одном письме из деревни, куда княгиня уезжала летом, и продолжает: «У нас сидят три старухи, и все три рассказывают, как их покойники были в параличе, как они за ними ходили — а и без того холодно».
Неточные совпадения
Поставленный довольно независимо
в этой
среде,
он все-таки сломился; вся деятельность
его обратилась на преследование чиновников сарказмами.
Канцелярия была без всякого сравнения хуже тюрьмы. Не матерьяльная работа была велика, а удушающий, как
в собачьем гроте, воздух этой затхлой
среды и страшная, глупая потеря времени, вот что делало канцелярию невыносимой. Аленицын меня не теснил,
он был даже вежливее, чем я ожидал,
он учился
в казанской гимназии и
в силу этого имел уважение к кандидату Московского университета.
Тут
он снова очутился
в своей
среде. Чиновники и откупщики, заводчики и чиновники — раздолье, да и только. Все трепетало
его, все вставало перед
ним, все поило
его, все давало
ему обеды, все глядело
в глаза; на свадьбах и именинах первый тост предлагали «за здравие
его превосходительства!».
Гегель во время своего профессората
в Берлине, долею от старости, а вдвое от довольства местом и почетом, намеренно взвинтил свою философию над земным уровнем и держался
в среде, где все современные интересы и страсти становятся довольно безразличны, как здания и села с воздушного шара;
он не любил зацепляться за эти проклятые практические вопросы, с которыми трудно ладить и на которые надобно было отвечать положительно.
Много смеялись мы
его рассказам, но не веселым смехом, а тем, который возбуждал иногда Гоголь. У Крюкова, у Е. Корша остроты и шутки искрились, как шипучее вино, от избытка сил. Юмор Галахова не имел ничего светлого, это был юмор человека, живущего
в разладе с собой, со
средой, сильно жаждущего выйти на покой, на гармонию — но без большой надежды.
Долго оторванная от народа часть России прострадала молча, под самым прозаическим, бездарным, ничего не дающим
в замену игом. Каждый чувствовал гнет, у каждого было что-то на сердце, и все-таки все молчали; наконец пришел человек, который по-своему сказал что.
Он сказал только про боль, светлого ничего нет
в его словах, да нет ничего и во взгляде. «Письмо» Чаадаева — безжалостный крик боли и упрека петровской России, она имела право на
него: разве эта
среда жалела, щадила автора или кого-нибудь?
Разрыв современного человека со
средой,
в которой
он живет, вносит страшный сумбур
в частное поведение.
Страстный поклонник красот природы, неутомимый работник
в науке,
он все делал необыкновенно легко и удачно; вовсе не сухой ученый, а художник
в своем деле,
он им наслаждался; радикал — по темпераменту, peaлист — по организации и гуманный человек — по ясному и добродушно-ироническому взгляду,
он жил именно
в той жизненной
среде, к которой единственно идут дантовские слова: «Qui e l'uomo felice».
«Очевидно, страна израсходовала все свои здоровые силы… Партия Милюкова — это все, что оказалось накопленным в XIX веке и что пытается организовать буржуазию… Вступить в эту партию? Ограничить себя ее программой, подчиниться руководству дельцов, потерять
в их среде свое лицо…»
И про них в свою очередь Анна Марковна знала и могла бы рассказать несколько темных и не особенно лестных анекдотов, но
в их среде было не принято говорить об источниках семейного благополучия — ценились только ловкость, смелость, удача и приличные манеры.
Неточные совпадения
К довершению бедствия глуповцы взялись за ум. По вкоренившемуся исстари крамольническому обычаю, собрались
они около колокольни, стали судить да рядить и кончили тем, что выбрали из
среды своей ходока — самого древнего
в целом городе человека, Евсеича. Долго кланялись и мир и Евсеич друг другу
в ноги: первый просил послужить, второй просил освободить. Наконец мир сказал:
Он родился
в среде тех людей, которые были и стали сильными мира сего.
Усложненность петербургской жизни вообще возбудительно действовала на
него, выводя
его из московского застоя; но эти усложнения
он любил и понимал
в сферах
ему близких и знакомых;
в этой же чуждой
среде он был озадачен, ошеломлен, и не мог всего обнять.
Сам Левин не помнил своей матери, и единственная сестра
его была старше
его, так что
в доме Щербацких
он в первый раз увидал ту самую
среду старого дворянского, образованного и честного семейства, которой
он был лишен смертью отца и матери.
Константин Левин заглянул
в дверь и увидел, что говорит с огромной шапкой волос молодой человек
в поддевке, а молодая рябоватая женщина,
в шерстяном платье без рукавчиков и воротничков, сидит на диване. Брата не видно было. У Константина больно сжалось сердце при мысли о том,
в среде каких чужих людей живет
его брат. Никто не услыхал
его, и Константин, снимая калоши, прислушивался к тому, что говорил господин
в поддевке.
Он говорил о каком-то предприятии.