Неточные совпадения
И я,
в закон себе вменяя
Страстей единый произвол,
С толпою чувства разделяя,
Я музу резвую привел
На шум пиров и буйных споров,
Грозы полуночных дозоров;
И
к ним
в безумные пиры
Она несла свои дары
И как вакханочка резвилась,
За чашей пела для
гостей,
И молодежь минувших дней
За нею буйно волочилась,
А я гордился меж
друзейПодругой ветреной моей.
Мое! — сказал Евгений грозно,
И шайка вся сокрылась вдруг;
Осталася во тьме морозной
Младая дева с ним сам-друг;
Онегин тихо увлекает
Татьяну
в угол и слагает
Ее на шаткую скамью
И клонит голову свою
К ней на плечо; вдруг Ольга входит,
За нею Ленский; свет блеснул,
Онегин руку замахнул,
И дико он очами бродит,
И незваных
гостей бранит;
Татьяна чуть жива лежит.
Впрочем, ради дочери прощалось многое отцу, и мир у них держался до тех пор, покуда не приехали
гостить к генералу родственницы, графиня Болдырева и княжна Юзякина: одна — вдова,
другая — старая девка, обе фрейлины прежних времен, обе болтуньи, обе сплетницы, не весьма обворожительные любезностью своей, но, однако же, имевшие значительные связи
в Петербурге, и перед которыми генерал немножко даже подличал.
Губернаторша, сказав два-три слова, наконец отошла с дочерью
в другой конец залы
к другим гостям, а Чичиков все еще стоял неподвижно на одном и том же месте, как человек, который весело вышел на улицу, с тем чтобы прогуляться, с глазами, расположенными глядеть на все, и вдруг неподвижно остановился, вспомнив, что он позабыл что-то и уж тогда глупее ничего не может быть такого человека: вмиг беззаботное выражение слетает с лица его; он силится припомнить, что позабыл он, — не платок ли? но платок
в кармане; не деньги ли? но деньги тоже
в кармане, все, кажется, при нем, а между тем какой-то неведомый дух шепчет ему
в уши, что он позабыл что-то.
— Я давненько не вижу
гостей, — сказал он, — да, признаться сказать,
в них мало вижу проку. Завели пренеприличный обычай ездить
друг к другу, а
в хозяйстве-то упущения… да и лошадей их корми сеном! Я давно уж отобедал, а кухня у меня низкая, прескверная, и труба-то совсем развалилась: начнешь топить, еще пожару наделаешь.
Те же и множество
других гостей. Между прочими Загорецкий. Мужчины являются, шаркают, отходят
в сторону, кочуют из комнаты
в комнату и проч. София от себя выходит, все
к ней навстречу.
Теперь его поглотила любимая мысль: он думал о маленькой колонии
друзей, которые поселятся
в деревеньках и фермах,
в пятнадцати или двадцати верстах вокруг его деревни, как попеременно будут каждый день съезжаться
друг к другу в гости, обедать, ужинать, танцевать; ему видятся всё ясные дни, ясные лица, без забот и морщин, смеющиеся, круглые, с ярким румянцем, с двойным подбородком и неувядающим аппетитом; будет вечное лето, вечное веселье, сладкая еда да сладкая лень…
— Уж будто вы не знаете,
Как ссоры деревенские
Выходят?
К муженьку
Сестра
гостить приехала,
У ней коты разбилися.
«Дай башмаки Оленушке,
Жена!» — сказал Филипп.
А я не вдруг ответила.
Корчагу подымала я,
Такая тяга: вымолвить
Я слова не могла.
Филипп Ильич прогневался,
Пождал, пока поставила
Корчагу на шесток,
Да хлоп меня
в висок!
«Ну, благо ты приехала,
И так походишь!» — молвила
Другая, незамужняя
Филиппова сестра.
Городничий (тихо, Добчинскому).Слушайте: вы побегите, да бегом, во все лопатки, и снесите две записки: одну
в богоугодное заведение Землянике, а
другую жене. (Хлестакову.)Осмелюсь ли я попросить позволения написать
в вашем присутствии одну строчку
к жене, чтоб она приготовилась
к принятию почтенного
гостя?
Княгиня Бетси, не дождавшись конца последнего акта, уехала из театра. Только что успела она войти
в свою уборную, обсыпать свое длинное бледное лицо пудрой, стереть ее, оправиться и приказать чай
в большой гостиной, как уж одна за
другою стали подъезжать кареты
к ее огромному дому на Большой Морской.
Гости выходили на широкий подъезд, и тучный швейцар, читающий по утрам, для назидания прохожих, за стеклянною дверью газеты, беззвучно отворял эту огромную дверь, пропуская мимо себя приезжавших.
— «Ну, мой
друг Акулина, непременно буду
в гости к твоему батюшке,
к Василью-кузнецу».
— Вот вы пишете: «Двух станов не боец» — я не имею желания быть даже и «случайным
гостем» ни одного из них», — позиция совершенно невозможная
в наше время! Запись эта противоречит
другой, где вы рисуете симпатичнейший образ старика Козлова, восхищаясь его знанием России, любовью
к ней. Любовь, как вера, без дел — мертва!
— Вы все изволите шутить, батюшка Кирила Петрович, — пробормотал с улыбкою Антон Пафнутьич, — а мы, ей-богу, разорились, — и Антон Пафнутьич стал заедать барскую шутку хозяина жирным куском кулебяки. Кирила Петрович оставил его и обратился
к новому исправнику,
в первый раз
к нему
в гости приехавшему и сидящему на
другом конце стола подле учителя.
На этот раз ему удалось добраться почти
к руке девушки, державшей угол страницы; здесь он застрял на слове «смотри», с сомнением остановился, ожидая нового шквала, и действительно едва избег неприятности, так как Ассоль уже воскликнула: «Опять жучишка… дурак!..» — и хотела решительно сдуть
гостя в траву, но вдруг случайный переход взгляда от одной крыши
к другой открыл ей на синей морской щели уличного пространства белый корабль с алыми парусами.
Вдруг из дверей явились, один за
другим, двенадцать слуг, по числу
гостей; каждый нес обеими руками чашку с чаем, но без блюдечка. Подойдя
к гостю, слуга ловко падал на колени, кланялся, ставил чашку на пол, за неимением столов и никакой мебели
в комнатах, вставал, кланялся и уходил. Ужасно неловко было тянуться со стула
к полу
в нашем платье. Я протягивал то одну, то
другую руку и насилу достал. Чай отличный, как желтый китайский. Он густ, крепок и ароматен, только без сахару.
Голландский доктор настаивал, чтоб мы непременно посетили его на
другой день, и объявил, что сам поедет проводить нас миль за десять и завезет
в гости к приятелю своему, фермеру.
Наконец мы, более или менее, видели четыре нации, составляющие почти весь крайний восток. С одними имели ежедневные и важные сношения, с
другими познакомились поверхностно, у третьих были
в гостях, на четвертых мимоходом взглянули. Все четыре народа принадлежат
к одному семейству если не по происхождению, как уверяют некоторые, производя, например, японцев от курильцев, то по воспитанию, этому второму рождению, по культуре, потом по нравам, обычаям, отчасти языку, вере, одежде и т. д.
Жила одна мышь под амбаром.
В полу амбара была дырочка, и хлеб сыпался
в дырочку. Мыши житье было хорошее, но она захотела похвастаться своим житьем. Прогрызла больше дыру и позвала
других мышей
к себе
в гости.
Как раз
в это лето,
в июле месяце, во время вакаций, случилось так, что маменька с сынком отправились
погостить на недельку
в другой уезд, за семьдесят верст,
к одной дальней родственнице, муж которой служил на станции железной дороги (той самой, ближайшей от нашего города станции, с которой Иван Федорович Карамазов месяц спустя отправился
в Москву).
Но была ли это вполне тогдашняя беседа, или он присовокупил
к ней
в записке своей и из прежних бесед с учителем своим, этого уже я не могу решить,
к тому же вся речь старца
в записке этой ведется как бы беспрерывно, словно как бы он излагал жизнь свою
в виде повести, обращаясь
к друзьям своим, тогда как, без сомнения, по последовавшим рассказам, на деле происходило несколько иначе, ибо велась беседа
в тот вечер общая, и хотя
гости хозяина своего мало перебивали, но все же говорили и от себя, вмешиваясь
в разговор, может быть, даже и от себя поведали и рассказали что-либо,
к тому же и беспрерывности такой
в повествовании сем быть не могло, ибо старец иногда задыхался, терял голос и даже ложился отдохнуть на постель свою, хотя и не засыпал, а
гости не покидали мест своих.
— Я скоро опомнилась и стала отвечать на поздравления, на приветствия, хотела подойти
к maman, но взглянула на нее, и… мне страшно стало: подошла
к теткам, но обе они сказали что-то вскользь и отошли. Ельнин из угла следил за мной такими глазами, что я ушла
в другую комнату. Maman, не простясь, ушла после
гостей к себе. Надежда Васильевна, прощаясь, покачала головой, а у Анны Васильевны на глазах были слезы…
Неделю
гостила смирно, только все ездил
к ней какой-то статский, тоже красивый, и дарил Верочке конфеты, и надарил ей хороших кукол, и подарил две книжки, обе с картинками;
в одной книжке были хорошие картинки — звери, города; а
другую книжку Марья Алексевна отняла у Верочки, как уехал
гость, так что только раз она и видела эти картинки, при нем: он сам показывал.
И как только мы очутились одни, окруженные деревьями и полями, — мы широко вздохнули и опять светло взглянули на жизнь. Мы жили
в деревне до поздней осени. Изредка приезжали
гости из Москвы, Кетчер
гостил с месяц, все
друзья явились
к 26 августа; потом опять тишина, тишина и лес, и поля — и никого, кроме нас.
Английский народ при вести, что человек «красной рубашки», что раненный итальянской пулей едет
к нему
в гости, встрепенулся и взмахнул своими крыльями, отвыкнувшими от полета и потерявшими гибкость от тяжелой и беспрерывной работы.
В этом взмахе была не одна радость и не одна любовь —
в нем была жалоба, был ропот, был стон —
в апотеозе одного было порицание
другим.
Спустя некоторое время после того, как Хорошее Дело предложил мне взятку за то, чтоб я не ходил
к нему
в гости, бабушка устроила такой вечер. Сыпался и хлюпал неуемный осенний дождь, ныл ветер, шумели деревья, царапая сучьями стену, —
в кухне было тепло, уютно, все сидели близко
друг ко
другу, все были как-то особенно мило тихи, а бабушка на редкость щедро рассказывала сказки, одна
другой лучше.
Вскочил черный, велел посадить Жилина
в сторонке, не на ковер, а на голый пол, залез опять на ковер, угощает
гостей блинами и бузой. Посадил работник Жилина на место, сам снял верхние башмаки, поставил у двери рядком, где и
другие башмаки стояли, и сел на войлок поближе
к хозяевам; смотрит, как они едят, слюни утирает.
Как-то тотчас и вдруг ему показалось, что все эти люди как будто так и родились, чтоб быть вместе; что у Епанчиных нет никакого «вечера»
в этот вечер и никаких званых
гостей, что всё это самые «свои люди» и что он сам как будто давно уже был их преданным
другом и единомышленником и воротился
к ним теперь после недавней разлуки.
На
другой либо на третий день приехал
в город Патап Максимыч и познакомился с известным ему заочно Мокеем Данилычем. Не на долгое время приехала и Груня порадоваться радости давнишнего своего
друга. Кроме Патапа Максимыча, приехал Чубалов, и пошел у молодых пир, где дорогими
гостями были и Колышкины муж с женой. Патап Максимыч звал выходца на русскую землю из бусурманского плена
к себе
в Осиповку и отправился вместе с ним за Волгу.
— Милости просим, милости просим! Хоть всю осень
гости́, хоть зимы прихвати — будем радехоньки, — говорил Сурмин вылезавшему из тележки Самоквасову. — Андрей, — обратился он
к старшему сыну, — вели своей хозяйке светелку для
гостя прибрать, а Наталье молви, самовар бы ставила да чай
в мастерской собрала бы. Милости просим, Петр Степаныч, пожалуйте, ваше степенство, а ты, Сережа, тащи
в светелку чемодан, — приказывал
другому сыну Ермило Матвеич.
— Нет,
друг, нет… Уж извини… Этого я сделать никак не могу. Хоть монастырь наш и убогий, а без хлеба без соли из него не уходят. Обедня на исходе, отпоют, и тотчас за трапезу. Утешай
гостя, отец Анатолий, угости хорошенько его, потчуй скудным нашим брашном. Да мне ж надо
к господам письмецо написать… Да вели, отец Анатолий, Софрония-то одеть: свитку бы дали ему чистую, подрясник, рясу, чоботы какие-нибудь. Не годится
в господском доме
в таком развращении быть.
Под эти слова еще человека два
к Колышкину
в гости пришли, оба пароходные. Петр Степаныч ни того, ни
другого не знал. Завязался у них разговор о погоде, стали разбирать приметы и судить по ним, когда на Волге начнутся заморозки и наступит конец пароходству. Марфа Михайловна вышла по хозяйству. Улучив минуту, Аграфена Петровна кивнула головой Самоквасову, а сама вышла
в соседнюю комнату; он за нею пошел.
— Не
в том ее горе, Марко Данилыч, — сказал на то Петр Степаныч. —
К выгонке из скитов мать Манефа давно приготовилась, задолго она знала, что этой беды им не избыть. И домá для того
в городе приторговала, и, ежели не забыли, она тогда
в Петров-от день, как мы у нее
гостили, на ихнем соборе
других игумений и стариц соглашала, чтоб заранее
к выгонке готовились… Нет, это хоть и горе ей, да горе жданное, ведомое, напредки́ знамое. А вот как нежданная-то беда приключилася, так ей стало не
в пример горчее.
По дороге
в Малиновец мы обыкновенно заезжали
к Боровковым, у которых проводили целые сутки, от Боровковых
к Корочкиным и т. д., так что домой возвращались нередко через неделю. Затем, отдохнувши несколько дней, объезжали
другую сторону околотка,
гостили у Пустотеловых и забирались
в Словущенское, где, начиная с предводителя Струнникова, не пропускали никого и из мелкопоместных.
Но хозяйка дома и обе экономки всячески балуют Пашу и поощряют ее безумную слабость, потому что благодаря ей Паша идет нарасхват и зарабатывает вчетверо, впятеро больше любой из остальных девушек, — зарабатывает так много, что
в бойкие праздничные дни ее вовсе не выводят
к гостям «посерее» или отказывают им под предлогом Пашиной болезни, потому что постоянные хорошие
гости обижаются, если им говорят, что их знакомая девушка занята с
другим.
— Вот — сказал он, протягивая руки то по направлению
к гостям, то
к Любке, — вот, товарищи, познакомьтесь. Вы, Люба, увидите
в них настоящих
друзей, которые помогут вам на вашем светлом пути, а вы, — товарищи Лиза, Надя, Саша и Рахиль, — вы отнеситесь как старшие сестры
к человеку, который только что выбился из того ужасного мрака,
в который ставит современную женщину социальный строй.
Этот генерал приезжал аккуратно два раза
в месяц, через две недели (так же, как и
к другой девушке, Зое, приезжал ежедневно
другой почетный
гость, прозванный
в доме директором).
Тогда князь сзывал
к кому-нибудь из товарищей (у него никогда не было своей квартиры) всех близких
друзей и земляков и устраивал такое пышное празднество, — по-кавказски «той», — на котором истреблялись дотла дары плодородной Грузии, на котором пели грузинские песни и, конечно,
в первую голову «Мравол-джамием» и «Нам каждый
гость ниспослан богом, какой бы ни был он страны», плясали без устали лезгинку, размахивая дико
в воздухе столовыми ножами, и говорил свои импровизации тулумбаш (или, кажется, он называется тамада?); по большей части говорил сам Нижерадзе.
Наезжие отцы, матери, отстояв часы и отпев молебный канон двенадцати апостолам [На
другой день Петрова дня, 30 июня, празднуется двенадцати апостолам.], плотно на дорожку пообедали и потом каждый
к своим местам отправились. Остались
в Комарове Юдифа улангерская да мать Маргарита оленевская со своими девицами. Хотели до третьего дня
погостить у Манефы, да Маргарите того не удалось.
— Обожди,
друг, маленько. Скорого дела не хвалят, — ответила Манефа. — Ты вот
погости у нас — добрым
гостям мы рады всегда, — а тем временем пособоруем, тебя позовем на собрание — дело-то и будет
в порядке… Не малое дело, подумать да обсудить его надо… Тебе ведь не
к спеху? Можешь недельку,
другую погостить?
Когда она успокоилась и привыкла
к гостям, Иван Иваныч пригласил ее поговорить наедине. Егорушка вышел
в другую комнатку; тут стояла швейная машина, на окне висела клетка со скворцом, и было так же много образов и цветов, как и
в зале. Около машины неподвижно стояла какая-то девочка, загорелая, со щеками пухлыми, как у Тита, и
в чистеньком ситцевом платьице. Она, не мигая, глядела на Егорушку и, по-видимому, чувствовала себя очень неловко. Егорушка поглядел на нее, помолчал и спросил...
Бедная слушательница моя часто зевала, напряженно устремив на меня свои прекрасные глазки, и засыпала иногда под мое чтение; тогда я принимался с ней играть, строя городки и церкви из чурочек или дома,
в которых хозяевами были ее куклы; самая любимая ее игра была игра «
в гости»: мы садились по разным углам, я брал
к себе одну или две из ее кукол, с которыми приезжал
в гости к сестрице, то есть переходил из одного угла
в другой.
Александров подсел на кровать
к Жданову; так они каждый день ходят
друг к другу в гости.
Арестованные занимали отдельные камеры, которые днем не запирались и не мешали юнкерам ходить
друг к другу в гости. Соседи первые рассказали Александрову о своих злоключениях, приведших их
в карцер.
Венсан и Александров каждый вечер ходили
в гости друг к другу; сегодня у одного на кровати, завтра — у
другого. О чем же им было говорить с тихим волнением, как не о своих неугомонных любовях, которыми оба были сладко заражены: о Зиночке и о Машеньке, об их словах, об их улыбках, об их кокетстве.
Лиза согласилась уполномочить Розанова на переговоры с бароном и баронессою Альтерзон, а сама,
в ожидании пока дело уладится, на
другой же день уехала
погостить к Вязмитиновой. Здесь ей, разумеется, были рады, особенно во внимание
к ее крайне раздраженному состоянию духа.
—
Погости у меня недельку,
другую, а там я, может быть, пристрою тебя
к кому-нибудь из наших; но скорее
в компаньонки, нежели
в камеристки…
Вообще пили очень много, как и всегда, впрочем, пили
в полку:
в гостях друг у
друга,
в собрании, на торжественных обедах и пикниках. Говорили уже все сразу, и отдельных голосов нельзя было разобрать. Шурочка, выпившая много белого вина, вся раскрасневшаяся, с глазами, которые от расширенных зрачков стали совсем черными, с влажными красными губами, вдруг близко склонилась
к Ромашову.
Потом все вошли
в гостиную, где сидели вдвоем Егор Егорыч и Сусанна Николаевна, которые, увидав, кто
к ним приехал, без сомнения, весьма удивились, и затем началась обычная сцена задушевных, хоть и бестолковых, деревенских свиданий: хозяева и
гости что-то такое восклицали; все чуть-чуть не обнимались; у Сусанны Николаевны оба прибывшие
гостя поцеловали с чувством руку; появилась тут же вдруг и gnadige Frau, у которой тоже оба кавалера поцеловали руку; все о разных разностях отрывочно спрашивали
друг друга и, не получив еще ответа, рассказывали, что с ними самими было.
Все эти взаимные колкости пошли бы, вероятно, и далее между ними, если бы по дороге
к Синькову не показались едущие экипажи с
гостями; но все-таки программа, начертанная
в предыдущем споре Екатериною Петровною, а равно и постылым ее
другом, начала выполняться с точностью.
Князь вежливо пустил всех
гостей своих вперед себя, Крапчик тоже последовал за
другими; но заметно был смущен тем, что ни одного слова не
в состоянии был приспособить
к предыдущему разговору. «Ну, как, — думал он, — и за столом будут говорить о таких же все пустяках!» Однако вышло не то: князь, скушав тарелку супу, кроме которой, по болезненному своему состоянию, больше ничего не ел, обратился
к Сергею Степанычу, показывая на Петра Григорьича...