Неточные совпадения
Однажды Лебедь, Рак да Щука
Везти с поклажей воз взялись,
И вместе трое все
в него впряглись;
Из кожи лезут вон, а возу всё нет ходу!
Поклажа бы для них казалась и легка:
Да Лебедь рвётся
в облака,
Рак пятится назад, а Щука тянет
в воду.
Кто виноват из них, кто прав, — судить не нам;
Да только воз и ныне там.
Тени колебались, как едва заметные отражения осенних
облаков на темной
воде реки. Движение тьмы
в комнате, становясь из воображаемого действительным, углубляло печаль. Воображение, мешая и спать и думать, наполняло тьму однообразными звуками, эхом отдаленного звона или поющими звуками скрипки, приглушенной сурдинкой. Черные стекла окна медленно линяли, принимая цвет олова.
Ослепительно блестело золото ливрей идолоподобно неподвижных кучеров и грумов, их головы
в лакированных шляпах казались металлическими, на лицах застыла суровая важность, как будто они правили не только лошадьми, а всем этим движением по кругу, над небольшим озером; по спокойной, все еще розоватой
в лучах солнца
воде, среди отраженных ею
облаков плавали лебеди, вопросительно и гордо изогнув шеи, а на берегах шумели ярко одетые дети, бросая птицам хлеб.
Дома он спросил содовой
воды, разделся, сбрасывая платье, как испачканное грязью, закурил, лег на диван. Ощущение отравы становилось удушливее,
в сером
облаке дыма плавало, как пузырь, яростно надутое лицо Бердникова, мысль работала беспорядочно, смятенно, подсказывая и отвергая противоречивые решения.
Мы плыли
в облаке, которое неслось с неимоверной быстротою, закрывая горы, берега,
воду, наконец, небо и луну.
Сегодня я проехал мимо полыньи: несмотря на лютый мороз,
вода не мерзнет, и
облако черного пара, как дым, клубится над ней. Лошади храпят и пятятся. Ямщик франт попался,
в дохе,
в шапке с кистью, и везет плохо. Лицо у него нерусское. Вообще здесь смесь
в народе. Жители по Лене состоят и из крестьян, и из сосланных на поселение из разных наций и сословий; между ними есть и жиды, и поляки, есть и из якутов. Жидов здесь любят: они торгуют, дают движение краю.
Плавание
в южном полушарии замедлялось противным зюйд-остовым пассатом; по меридиану уже идти было нельзя: диагональ отводила нас
в сторону, все к Америке. 6-7 узлов был самый большой ход. «Ну вот вам и лето! — говорил дед, красный, весь
в поту, одетый
в прюнелевые ботинки, но, по обыкновению, застегнутый на все пуговицы. — Вот и акулы, вот и Южный Крест, вон и «Магеллановы
облака» и «Угольные мешки!» Тут уж особенно заметно целыми стаями начали реять над поверхностью
воды летучие рыбы.
У выхода из Фальсбея мы простились с Корсаковым надолго и пересели на шлюпку. Фосфорный блеск был так силен
в воде, что весла черпали как будто растопленное серебро,
в воздухе разливался запах морской влажности. Небо сквозь редкие
облака слабо теплилось звездами, затмеваемыми лунным блеском.
Об эту каменную стену яростно била
вода, и буруны или расстилались далеко гладкой пеленой, или высоко вскакивали и
облаками снежной пыли сыпались
в стороны.
Действительно, сквозь разорвавшуюся завесу тумана совершенно явственно обозначилось движение
облаков. Они быстро бежали к северо-западу. Мы очень скоро вымокли до последней нитки. Теперь нам было все равно. Дождь не мог явиться помехой. Чтобы не обходить утесы, мы спустились
в реку и пошли по галечниковой отмели. Все были
в бодром настроении духа; стрелки смеялись и толкали друг друга
в воду. Наконец
в 3 часа дня мы прошли теснины. Опасные места остались позади.
С утра погода стояла хмурая; небо было: туман или тучи. Один раз сквозь них прорвался было солнечный луч, скользнул по
воде, словно прожектором, осветил сопку на берегу и скрылся опять
в облаках. Вслед за тем пошел мелкий снег. Опасаясь пурги, я хотел было остаться дома, но просвет на западе и движение туч к юго-востоку служили гарантией, что погода разгуляется. Дерсу тоже так думал, и мы бодро пошли вперед. Часа через 2 снег перестал идти, мгла рассеялась, и день выдался на славу — теплый и тихий.
Погода стояла прекрасная: белые круглые
облака высоко и тихо неслись над нами, ясно отражаясь
в воде; тростник шушукал кругом; пруд местами, как сталь, сверкал на солнце.
Когда я проснулся, мне
в глаза бросилось отсутствие солнца. На небе появились слоистые
облака, и на землю как будто спустились сумерки. Было 4 часа пополудни. Можно было собираться на охоту. Я разбудил казаков, они обулись и принялись греть
воду.
На другой день сразу было 3 грозы. Я заметил, что по мере приближения к морю грозы затихали. Над
водой вспышки молнии происходили только
в верхних слоях атмосферы, между
облаками. Как и надо было ожидать, последний ливень перешел
в мелкий дождь, который продолжался всю ночь и следующие 2 суток без перерыва.
День выпал хороший и теплый. По небу громоздились массы кучевых
облаков. Сквозь них прорывались солнечные лучи и светлыми полосами ходили по воздуху. Они отражались
в лужах
воды, играли на камнях,
в листве ольшаников и освещали то один склон горы, то другой. Издали доносились удары грома.
Мастер, стоя пред широкой низенькой печью, со вмазанными
в нее тремя котлами, помешивал
в них длинной черной мешалкой и, вынимая ее, смотрел, как стекают с конца цветные капли. Жарко горел огонь, отражаясь на подоле кожаного передника, пестрого, как риза попа. Шипела
в котлах окрашенная
вода, едкий пар густым
облаком тянулся к двери, по двору носился сухой поземок.
При каждой вспышке молнии я видел тучи на небе, каждое дерево
в отдельности, видел одновременно ближние и дальние предметы и горизонт, где тоже поминутно вспыхивали молнии и были горы, похожие на
облака, и
облака, похожие на горы. Потоки
воды, падающей с неба, освещаемые бледноголубыми вспышками атмосферного электричества, казались неподвижными стеклянными нитями, соединявшими небо и землю.
Я терялся
в догадках и не мог дать объяснение этому необычайному явлению. Когда же столб дыма вышел из-за мыса на открытое пространство, я сразу понял, что вижу перед собой смерч.
В основании его
вода пенилась, как
в котле. Она всплескивалась, вихрь подхватывал ее и уносил ввысь, а сверху
в виде качающейся воронки спускалось темное
облако.
Теперь там пылала багровая заря, окрасившая
в пурпур большие кучевые
облака, омытые дождями сопки, вдали деревья
в лесу, с которых ветер не успел еще стряхнуть алмазные капли
воды.
Осенью озеро ничего красивого не представляло. Почерневшая холодная
вода била пенившеюся волной
в песчаный берег с жалобным стоном, дул сильный ветер; низкие серые
облака сползали непрерывною грядой с Рябиновых гор. По берегу ходили белые чайки. Когда экипаж подъезжал ближе, они поднимались с жалобным криком и уносились кверху. Вдали от берега сторожились утки целыми стаями.
В осенний перелет озеро Черчеж было любимым становищем для уток и гусей, — они здесь отдыхали, кормились и летели дальше.
Большое пламя стояло, казалось, над
водой на далеком мыске Александровской батареи и освещало низ
облака дыма, стоявшего над ним, и те же, как и вчера, спокойные, дерзкие огни блестели
в море на далеком неприятельском флоте.
Вода тоже сера и холодна; течение ее незаметно; кажется, что она застыла, уснула вместе с пустыми домами, рядами лавок, окрашенных
в грязно-желтый цвет. Когда сквозь
облака смотрит белесое солнце, все вокруг немножко посветлеет,
вода отражает серую ткань неба, — наша лодка висит
в воздухе между двух небес; каменные здания тоже приподнимаются и чуть заметно плывут к Волге, Оке. Вокруг лодки качаются разбитые бочки, ящики, корзины, щепа и солома, иногда мертвой змеей проплывет жердь или бревно.
Ярко светит солнце, белыми птицами плывут
в небе
облака, мы идем по мосткам через Волгу, гудит, вздувается лед, хлюпает
вода под тесинами мостков, на мясисто-красном соборе ярмарки горят золотые кресты. Встретилась широкорожая баба с охапкой атласных веток вербы
в руках — весна идет, скоро Пасха!
Я поднялся
в город, вышел
в поле. Было полнолуние, по небу плыли тяжелые
облака, стирая с земли черными тенями мою тень. Обойдя город полем, я пришел к Волге, на Откос, лег там на пыльную траву и долго смотрел за реку,
в луга, на эту неподвижную землю. Через Волгу медленно тащились тени
облаков; перевалив
в луга, они становятся светлее, точно омылись
водою реки. Все вокруг полуспит, все так приглушено, все движется как-то неохотно, по тяжкой необходимости, а не по пламенной любви к движению, к жизни.
Некоторое время
в окнах вагона еще мелькали дома проклятого города, потом засинела у самой насыпи
вода, потом потянулись зеленые горы, с дачами среди деревьев, кудрявые острова на большой реке, синее небо,
облака… потом большая луна, как вчера на взморье, всплыла и повисла
в голубоватой мгле над речною гладью…
«Вот, — думал Матвей, — полетит это
облако над землей, над морем, пронесется над Лозищами, заглянет
в светлую
воду Лозовой речки, увидит лозищанские дома, и поле, и людей, которые едут
в поле и с поля, как бог велел,
в пароконных телегах и с драбинами.
Побежали по деревенским улицам бурливые, коричневые, сверкающие ручейки, сердито пенясь вокруг встречных каменьев и быстро вертя щепки и гусиный пух;
в огромных лужах
воды отразилось голубое небо с плывущими по нему круглыми, точно крутящимися, белыми
облаками; с крыш посыпались частые звонкие капли.
Дождь перестал, по небу мутной грядой ползли низкие
облака,
в двух шагах трудно было что-нибудь отличить; под ногами булькала
вода.
Помнится еще картинка:
облака, а по ним на паре рысаков
в развевающихся одеждах мчится, стоя на колеснице, Илья-пророк… Далее берег моря, наполовину из
воды высунулся кит, а из его пасти весело вылезает пророк Иона.
У самой дороги вспорхнул стрепет. Мелькая крыльями и хвостом, он, залитый солнцем, походил на рыболовную блесну или на прудового мотылька, у которого, когда он мелькает над
водой, крылья сливаются с усиками, и кажется, что усики растут у него и спереди, и сзади, и с боков… Дрожа
в воздухе как насекомое, играя своей пестротой, стрепет поднялся высоко вверх по прямой линии, потом, вероятно испуганный
облаком пыли, понесся
в сторону, и долго еще было видно его мелькание…
Облака на горизонте опустились
в море,
вода его стала еще спокойнее и синей.
Только что погасли звезды, но еще блестит белая Венера, одиноко утопая
в холодной высоте мутного неба, над прозрачною грядою перистых
облаков;
облака чуть окрашены
в розоватые краски и тихо сгорают
в огне первого луча, а на спокойном лоне моря их отражения, точно перламутр, всплывший из синей глубины
вод.
Удивительный мост! Будто оторвали дно от плетеной корзины, увеличили его
в сотню раз, перекинули каким-то чудом через огромный пролет и сверху наложили еще несколько таких же днищ… Внизу, глубоко под ним, ревет, клубясь белой косматой пеной, река,
в которой
воды не видно, — пена, пена и пена и
облака брызг над ней.
По улице метался сырой ветер, тени
облаков ползали по земле, как бы желая вытереть лужи, на минуту выглядывала луна, и
вода в лужах, покрытая тонким льдом, блестела медью.
В этот год зима упрямо не уступала место весне; ещё вчера густо падал снег.
Тела живых существ исчезли
в прахе, и вечная материя обратила их
в камни,
в воду,
в облака, а души их всех слились
в одну. Общая мировая душа — это я… я… Во мне душа и Александра Великого, и Цезаря, и Шекспира, и Наполеона, и последней пиявки. Во мне сознания людей слились с инстинктами животных, и я помню все, все, все, и каждую жизнь
в себе самой я переживаю вновь.
Вскрытие реки, разлив
воды, спуск пруда, заимка — это события
в деревенской жизни, о которых не имеют понятия городские жители.
В столицах, где лед на улицах еще
в марте сколот и свезен, мостовые высохли и
облака пыли, при нескольких градусах мороза, отвратительно носятся северным ветром, многие узнают загородную весну только потому, что
в клубах появятся за обедом сморчки, которых еще не умудрились выращивать
в теплицах… но это статья особая и до нас не касается.
Но он равнодушно молчал и сидел идольски-неподвижно, следя, как ветер морщит
воду в лужах и гонит
облака, стискивая их
в густо-серую тучу.
С парохода кричали
в рупор, и глухой голос человека был так же излишен, как лай и вой собак, уже всосанный жирной ночью. У бортов парохода по черной
воде желтыми масляными пятнами плывут отсветы огней и тают, бессильные осветить что-либо. А над нами точно ил течет, так вязки и густы темные, сочные
облака. Мы все глубже скользим
в безмолвные недра тьмы.
Вдруг она вырвалась из их толпы, и море — бесконечное, могучее — развернулось перед ними, уходя
в синюю даль, где из
вод его вздымались
в небо горы
облаков — лилово-сизых, с желтыми пуховыми каймами по краям, зеленоватых, цвета морской
воды, и тех скучных, свинцовых туч, что бросают от себя такие тоскливые, тяжелые тени.
В увлечении беседы редкая из присутствующих замечала, как прибрежные ветлы постепенно окутывались тенью и
в то же время все ярче и ярче разгорался закат; как нежданно вырывался из-за угла соседней дачи косой луч солнца; как внезапно охваченные им макушки ветел и края заборов отражались вместе с
облаком в уснувшей
воде и как, одновременно с этим, над
водою и
в теплом воздухе появлялись беспокойно движущиеся сверху вниз полчища комаров, обещавшие такую же хорошую погоду и на завтрашний день.
Сквозь туманную мглу просияла пестрая радуга, ярче, — и вот она обогнула собою половину неба; луч солнца, неожиданно пробившись сквозь
облако, заиграл
в бороздах, налитых
водою, и вскоре вся окрестность осветилась белым светом осеннего солнышка.
Было не светло и не темно. Стояла теплая, белая, прозрачная ночь с ее нежными переливчатыми красками, с перламутровой
водой в тихих каналах, четко отражавших зелень деревьев, с бледным, точно утомленным бессонницей небом и со спящими
облаками на небе, длинными, тонкими, пушистыми, как клочья растрепанной ваты.
Целый караван вьючных лошадей жмется тогда между рекой и каменными горами, то огибая, по брюхо лошади
в воде, какую-нибудь выдавшуюся скалу, то карабкаясь по каменистым тропинкам, то мелькая на вершинах чуть не под
облаками.
Уже заходило солнце, синяя полоса колыхалась над лесом и рекою. Из-под ног во все стороны скакали серые сверчки, воздух гудел от множества мух, слепней и ос. Сочно хрустела трава под ногою,
в реке отражались красноватые
облака, он сел на песок, под куст, глядя, как, морщась, колеблется
вода, убегая вправо от него тёмно-синей полосой, и как, точно на шёлке, блестят на ней струи.
Мы заблудились и лишь далеко за полдень добрались до Высокого. Небо теперь было все
в тяжелых, неподвижных, пухлых
облаках. Мы поели холодного мяса с хлебом, напились
воды, пахнувшей ржавчиной и болотным газом, потом развели из можжевельника ароматный костер от комаров и — сам уж не знаю, как это случилось, — заснули внезапным тяжелым сном.
Однако были дни давным-давно,
Когда и он на берегу Гвинеи
Имел родной шалаш, жену, пшено
И ожерелье красное на шее,
И мало ли?.. О, там он был звено
В цепи семей счастливых!.. Там пустыня
Осталась неприступна, как святыня.
И пальмы там растут до
облаков,
И пена
вод белее жемчугов.
Там жгут лобзанья, и пронзают очи,
И перси дев черней роскошной ночи.
Идут по небу
облака, кроют нас своими тенями,
в серых волнах плавает и прячется светлая луна. Шуршат деревья, тихо плещет
вода, лес и земля ещё дышат теплом, а воздух прозрачен по-осеннему. За деревней, у мельниц, девки песню запели — их крикливые, сухие голоса издали кажутся мягкими и сочными, как свирель.
Из-за леса
облака плывут, верхний ветер режет их своими крыльями, гонит на юг, а на земле ещё тихо, только вершины деревьев чуть шелестят, сбрасывая высохшие листья
в светлый блеск
воды.
Тихим плеском светлых
водВсколыхалася река.
Переливы дивных нот
Нежат сердце рыбака:
Рыбка рыбку шевелит,
Рыбка рыбке говорит:
Бед промчались
облака:
Благотворная рука
Накормила нас.
Радость наша велика;
Превращается река
В танцовальный класс.
В нем все закопошилось, заметалось, испуганное ослепительным светом: целая стая маленьких большеголовых «бычков» носилась туда и сюда, поворачиваясь точно по команде; стерляди извивались, прильнув мордой к стеклу, и то поднимались до поверхности
воды, то опускались ко дну, точно хотели пройти через прозрачную твердую преграду; черный гладкий угорь зарывался
в песок аквария и поднимал целое
облако мути; смешная кургузая каракатица отцепилась от скалы, на которой сидела, и переплывала акварий толчками, задом наперед, волоча за собой свои длинные щупала.