Неточные совпадения
— Мне совестно наложить на вас такую неприятную комиссию, потому что одно изъяснение с таким человеком для меня уже неприятная комиссия. Надобно вам сказать, что он
из простых, мелкопоместных дворян нашей губернии, выслужился в Петербурге,
вышел кое-как в люди, женившись там на чьей-то побочной дочери, и заважничал. Задает здесь тоны. Да у нас в губернии, слава богу,
народ живет не глупый: мода нам не указ, а Петербург — не церковь.
Наконец, вот и переулок; он поворотил в него полумертвый; тут он был уже наполовину спасен и понимал это: меньше подозрений, к тому же тут сильно
народ сновал, и он стирался в нем, как песчинка. Но все эти мучения до того его обессилили, что он едва двигался. Пот шел
из него каплями, шея была вся смочена «Ишь нарезался!» — крикнул кто-то ему, когда он
вышел на канаву.
Что, не допускаете, что ли, чтоб
из такого
народа выходили люди фантастические?
Остапу и Андрию казалось чрезвычайно странным, что при них же приходила на Сечь гибель
народа, и хоть бы кто-нибудь спросил: откуда эти люди, кто они и как их зовут. Они приходили сюда, как будто бы возвращаясь в свой собственный дом,
из которого только за час пред тем
вышли. Пришедший являлся только к кошевому, [Кошевой — руководитель коша (стана), выбиравшийся ежегодно.] который обыкновенно говорил...
Девушка взяла мешок и собачку, дворецкий и артельщик другие мешки. Вронский взял под руку мать; но когда они уже
выходили из вагона, вдруг несколько человек с испуганными лицами пробежали мимо. Пробежал и начальник станции в своей необыкновенного цвета фуражке. Очевидно, что-то случилось необыкновенное.
Народ от поезда бежал назад.
Едва Сергей Иванович с Катавасовым успели подъехать к особенно оживленной нынче
народом станции Курской железной дороги и,
выйдя из кареты, осмотреть подъезжавшего сзади с вещами лакея, как подъехали и добровольцы на четырех извозчиках. Дамы с букетами встретили их и в сопровождении хлынувшей за ними толпы вошли в станцию.
Оно действительно вернее; а то с нынешним
народом беда: как раз
из повиновения
выйдет и уважение потеряет.
Не дожидаясь, когда встанет жена, Самгин пошел к дантисту. День был хороший, в небе цвело серебряное солнце, похожее на хризантему; в воздухе играл звон колоколов,
из церквей, от поздней обедни,
выходил дородный московский
народ.
В это время
из толпы
народа, вижу, выступил мой Савельич, подходит к Пугачеву и подает ему лист бумаги. Я не мог придумать, что
из того
выйдет. «Это что?» — спросил важно Пугачев. «Прочитай, так изволишь увидеть», — отвечал Савельич. Пугачев принял бумагу и долго рассматривал с видом значительным. «Что ты так мудрено пишешь? — сказал он наконец. — Наши светлые очи не могут тут ничего разобрать. Где мой обер-секретарь?»
Мы промчались по предместью, теперь уже наполненному толпами
народа, большею частию тагалами и китайцами, отчасти также метисами: весь этот люд шел на работу или с работы; другие, казалось, просто обрадовались наступавшей прохладе и
вышли из домов гулять, ходили по лавкам, стояли толпами и разговаривали.
Особенно же дрожало у него сердце, и весь как бы сиял он, когда старец
выходил к толпе ожидавших его выхода у врат скита богомольцев
из простого
народа, нарочно, чтобы видеть старца и благословиться у него, стекавшегося со всей России.
Из народа спасение
выйдет,
из веры и смирения его.
—
Из простонародья женский пол и теперь тут, вон там, лежат у галерейки, ждут. А для высших дамских лиц пристроены здесь же на галерее, но вне ограды, две комнатки, вот эти самые окна, и старец
выходит к ним внутренним ходом, когда здоров, то есть все же за ограду. Вот и теперь одна барыня, помещица харьковская, госпожа Хохлакова, дожидается со своею расслабленною дочерью. Вероятно, обещал к ним
выйти, хотя в последние времена столь расслабел, что и к
народу едва появляется.
Из этого периода натурального хозяйства в муках
выходит русский
народ, и процесс этот болезнен и мучителен.
Когда он думал и говорил о том, что даст революция
народу, он всегда представлял себе тот самый
народ,
из которого он
вышел, в тех же почти условиях, но только с землей и без господ и чиновников.
Решив, что всё существующее зло происходит от необразованности
народа, он,
выйдя из университета, сошелся с народниками, поступил в село учителем и смело проповедывал и ученикам и крестьянам всё то, что считал справедливым, и отрицал то, что считал ложным.
Попав
из сельской школы по своим выдающимся способностям в гимназию, Набатов, содержа себя всё время уроками, кончил курс с золотой медалью, но не пошел в университет, потому что еще в VII классе решил, что пойдет в
народ,
из которого
вышел, чтобы просвещать своих забытых братьев.
В сенях
народ, нажавшись друг на друга, пропустил его, и он
вышел на улицу и пошел вверх по ней. Следом зa ним
из сеней
вышли два мальчика босиком: один, постарше, — в грязной, бывшей белой рубахе, а другой — в худенькой слинявшей розовой. Нехлюдов оглянулся на них.
В промежутке между ранней и поздней обедней Нехлюдов
вышел из церкви.
Народ расступался перед ним и кланялся. Кто узнавал его, кто спрашивал: «чей это?» На паперти он остановился. Нищие обступили его, он роздал ту мелочь, которая была в кошельке, и спустился со ступеней крыльца.
Нехлюдов видел, что людоедство начинается не в тайге, а в министерствах, комитетах и департаментах и заключается только в тайге; что его зятю, например, да и всем тем судейским и чиновникам, начиная от пристава до министра, не было никакого дела до справедливости или блага
народа, о которых они говорили, а что всем нужны были только те рубли, которые им платили за то, чтобы они делали всё то,
из чего
выходит это развращение и страдание.
Нехлюдов, еще не
выходя из вагона, заметил на дворе станции несколько богатых экипажей, запряженных четвернями и тройками сытых, побрякивающих бубенцами лошадей;
выйдя же на потемневшую от дождя мокрую платформу, он увидал перед первым классом кучку
народа, среди которой выделялась высокая толстая дама в шляпе с дорогими перьями, в ватерпруфе, и длинный молодой человек с тонкими ногами, в велосипедном костюме, с огромной сытой собакой в дорогом ошейнике.
В то самое время, как Гарибальди называл Маццини своим «другом и учителем», называл его тем ранним, бдящим сеятелем, который одиноко стоял на поле, когда все спало около него, и, указывая просыпавшимся путь, указал его тому рвавшемуся на бой за родину молодому воину,
из которого
вышел вождь
народа итальянского; в то время, как, окруженный друзьями, он смотрел на плакавшего бедняка-изгнанника, повторявшего свое «ныне отпущаеши», и сам чуть не плакал — в то время, когда он поверял нам свой тайный ужас перед будущим, какие-то заговорщики решили отделаться, во что б ни стало, от неловкого гостя и, несмотря на то, что в заговоре участвовали люди, состарившиеся в дипломациях и интригах, поседевшие и падшие на ноги в каверзах и лицемерии, они сыграли свою игру вовсе не хуже честного лавочника, продающего на свое честное слово смородинную ваксу за Old Port.
Щель, сделавшаяся между партером и актерами, прикрытая сначала линючим ковром ламартиновского красноречия, делалась больше и больше; июньская кровь ее размыла, и тут-то раздраженному
народу поставили вопрос о президенте. Ответом на него
вышел из щели, протирая заспанные глаза, Людовик-Наполеон, забравший все в руки, то есть и мещан, которые воображали по старой памяти, что он будет царствовать, а они — править.
Я заметил ему, что немцы — страшные националисты, что на них наклепали космополитизм, потому что их знали по книгам. Они патриоты не меньше французов, но французы спокойнее, зная, что их боятся. Немцы знают невыгодное мнение о себе других
народов и
выходят из себя, чтоб поддержать свою репутацию.
Так случилось, что Франция оказалась носительницей и хранительницей этих начал, но это начала для всего человечества, все
народы могут ими проникнуться, если
выйдут из состояния варварства.
«Может быть, преувеличением было опечалиться хотя бы на минуту за судьбу
народа,
из недр которого
вышла могучая натура Петра Великого, всеобъемлющий ум Ломоносова и грациозный гений Пушкина».
Кураторы все ловкий
народ, сухими
из воды
выйдут, а его как раз утопят.
Народ расступался, давая блаженному дорогу, и весь почти
вышел за ним
из церкви.
Вера в русский
народ принуждает нас думать, что Запад не в силах
выйти из кризиса без истины, хранящейся на Востоке, в восточном православии, в восточной мистике, в восточном созерцании Божества.
Егорушка подошел к иконостасу и стал прикладываться к местным иконам. Перед каждым образом он не спеша клал земной поклон, не вставая с земли, оглядывался назад на
народ, потом вставал и прикладывался. Прикосновение лбом к холодному полу доставляло ему большое удовольствие. Когда
из алтаря
вышел сторож с длинными щипцами, чтобы тушить свечи, Егорушка быстро вскочил с земли и побежал к нему.
«Панская шутка» вызвала веселье среди празднично настроенного
народа, собравшегося вокруг этой сценки и ожидавшего, как-то пан
выйдет из щекотливого положения.
Мы сейчас остановились,
вышли из кареты и присоединились к
народу.
Уже вечереет. Солнце перед самым закатом
вышло из-за серых туч, покрывающих небо, и вдруг багряным светом осветило лиловые тучи, зеленоватое море, покрытое кораблями и лодками, колыхаемое ровной широкой зыбью, и белые строения города, и
народ, движущийся по улицам. По воде разносятся звуки какого-то старинного вальса, который играет полковая музыка на бульваре, и звуки выстрелов с бастионов, которые странно вторят им.
Розанов перестал возражать; но ему это было неприятно, ему казалось, что начнутся разные знакомства, один по одному найдет
народу,
из сообщества которого едва ли
выйдет что-нибудь хорошее, а Лизе это не обойдется без больших неприятностей от родства и свойства.
Из церкви в это время
выходил народ. Обедня кончилась. Княжна поспешила назад за ограду,
вышла в главные ворота и, сев в пролетку, приказала кучеру ехать в «Гранд Отель». Подъезжая, она заметила около гостиницы толпу
народа. Она поняла, что там уже все открыто и задрожала. Пролетка остановилась у подъезда гостиницы. Княжна вошла.
О. Иоанн не заставил себя долго ждать. Через несколько дней после отправки письма, к подъезду княжеского дома подъехала карета, по следам которой бежала толпа
народа, и
из нее
вышел о. Иоанн. Благословляя по обе стороны собравшуюся у подъезда толпу, он прошел в швейцарскую и приказал доложить о себе княгине. Она приняла его в комнате, смежной со спальней больного.
— В люди у нас
из простого
народа выходят тоже разно, и на этом деле, так надо сказать, в первую голову идет мошенник и плут мужик!
По окончании обедни священник с дьяконом
вышли на средину церкви и начали перед маленьким столиком, на котором стояло распятие и кутья, кадить и служить панихиду; а Кирьян, с огромным пучком свеч, стал раздавать их
народу, подав при этом Вихрову самую толстую и
из белого воску свечу.
Из волости Тит пошел домой. По дороге его так и тянуло завернуть к Рачителихе, чтобы повидаться с своими, но в кабаке уж очень много набилось
народу. Пожалуй, еще какого-нибудь дурна не
вышло бы, как говорил старый Коваль. Когда Тит проходил мимо кабака, в открытую дверь кто-то крикнул...
До Петрова дня оставались еще целые сутки, а на росстани
народ уже набирался. Это были все дальние богомольцы,
из глухих раскольничьих углов и дальних мест. К о. Спиридонию шли благочестивые люди даже
из Екатеринбурга и Златоуста, шли целыми неделями. Ключевляне и самосадчане приходили последними, потому что не боялись опоздать. Это было на руку матери Енафе: она побаивалась за свою Аглаиду… Не
вышло бы чего от ключевлян, когда узнают ее. Пока мать Енафа мало с кем говорила, хотя ее и знали почти все.
«Три пьяницы» вообще чувствовали себя прекрасно, что бесило Рачителиху, несколько раз выглядывавшую
из дверей своей каморки в кабак. За стойкой управлялся один Илюшка, потому что днем в кабаке
народу было немного, а набивались к вечеру. Рачителиха успевала в это время управиться около печи, прибрать ребятишек и вообще повернуть все свое бабье дело, чтобы вечером уже самой
выйти за стойку.
Молодые люди (
из коих один был уже не совсем молодой)
вышли тоже
из экипажа и протеснились к иконе, довольно небрежно отстраняя
народ.
«Я в совершенстве, в совершенстве умею обращаться с
народом, и я это им всегда говорил», — самодовольно подумал он, наливая себе оставшееся вино
из косушки; хотя
вышло менее рюмки, но вино живительно согрело его и немного даже бросилось в голову.
Когда я
вышел из Чернышевского переулка на Тверскую, она кишела гуляющими москвичами, а вереницы рабочего
народа с окраин стремились по направлению к Тверской заставе.
Гаснут восковые свечи перед образами, сильнее пахнет воском, в полумраке красными огоньками мигают лампадки,
народ начинает
выходить из церкви. На клиросе высокий седой и кудрявый дьячок, по прозванию Иван Великий, неразборчивым басом бормочет молитвы.
Выходит батюшка, уже не в блестящей ризе, а в темной рясе, только с епитрахилью, становится перед царскими вратами. И бурно-весело, опьяненный радостью, хор гремит...
— Чего не говорить! Вас, шельмов,
из города
выслать надо. Только
народ мутите. Деньги-то она тебе, что ли, отдает?
Песня эта, может быть и несходная с действительными событиями, согласна, однако, с духом того века. Не полно и не ясно доходили до
народа известия о том, что случалось при царском дворе или в кругу царских приближенных, но в то время, когда сословия еще не были разъединены правами и не жили врозь одно другого, известия эти, даже искаженные, не
выходили из границ правдоподобия и носили на себе печать общей жизни и общих понятий.
Из церкви, почитай, не
выходят, а губят
народ хуже станичников.
— Да не кто другой. Вот, примерно, тянулось раз судишко на бичеве из-под Астрахани вверх по матушке-Волге. На судишке-то
народу было немало: всё купцы молодцы с пищалями, с саблями, кафтаны нараспашку, шапки набекрень, не хуже нашего брата. А грузу-то: золота, каменьев самоцветных, жемчугу, вещиц астраханских и всякой дряни; еще, али полно! Берег-то высокий, бичевник-то узенький, а среди Волги остров: скала голая, да супротив теченья, словно ножом угол
вышел, такой острый, что боже упаси.
Человеку, который
вышел из дому в светлой праздничной одежде, стоит только быть обрызнуту одним пятном грязи из-под колеса, и уже весь
народ обступил его, и указывает на него пальцем, и толкует об его неряшестве, тогда как тот же
народ не замечает множества пятен на других проходящих, одетых в будничные одежды.