Неточные совпадения
Везде, где бы ни было в жизни, среди ли черствых, шероховато-бедных и неопрятно-плеснеющих низменных рядов ее или среди однообразно-хладных и скучно-опрятных
сословий высших, везде хоть раз встретится на пути человеку явленье, не похожее на все то, что случалось ему видеть дотоле, которое хоть раз пробудит в нем чувство, не похожее на те, которые суждено ему чувствовать всю жизнь.
Граф Орлов написал князю Щербатову секретное отношение, в котором советовал ему дело затушить, чтоб не дать такого прямого торжества низшему
сословию над
высшим.
Я и прежде не верил этому мнению вполне, потому что у нас и сословия-то
высшего никогда не бывало, разве придворное, по мундиру, или… по случаю, а теперь уж и совсем исчезло, ведь так, ведь так?
Слово аристократы (в смысле
высшего отборного круга, в каком бы то ни было
сословии) получило у нас в России (где бы кажется, не должно бы было быть его) с некоторого времени большую популярность и проникло во все края и во все слои общества, куда проникло только тщеславие (а в какие условия времени и обстоятельств не проникает эта гнусная страстишка?) — между купцами, между чиновниками, писарями, офицерами, в Саратов, в Мамадыши, в Винницы, везде, где есть люди.
Медузин показывал сам пример гостям: он пил беспрестанно и все, что ни подавала Пелагея, — пунш и пиво, водку и сантуринское, даже успел хватить стакан меду, которого было только две бутылки; ободренные таким примером гости не отставали от хозяина; один Круциферский, приглашенный хозяином для почета, потому что он принадлежал к
высшему ученому
сословию в городе, — один Круциферский не брал участия в общем шуме и гаме: он сидел в углу и курил трубку.
— Знания их, — продолжал Марфин, — более внешние. Наши —
высшие и беспредельные. Учение наше — средняя линия между религией и законами… Мы не подкапыватели общественных порядков… для нас одинаковы все народы, все образы правления, все
сословия и всех степеней образования умы… Как добрые сеятели, мы в бурю и при солнце на почву добрую и каменистую стараемся сеять…
Теперь, спустя двадцать лет, он говорит: «Задача, предстоящая нашему
сословию, скромна, но в
высшей степени плодотворна.
Высшее положение в обществе человек занимал не в силу личных качеств и своего духовного аристократизма, а в силу символики, которую сообщала ему принадлежность к классу или
сословию.
Одни, люди правящих классов, не имея уже разумного объяснения занимаемых ими выгодных положений, поставлены в необходимость для удержания этих положений подавлять в себе
высшие, разумные любовные способности и внушать самим себе необходимость своего исключительного положения; другие же, низшие
сословия, задавленные трудом и умышленно одуряемые, находятся в постоянном состоянии внушения, неуклонно и постоянно производимом над ними людьми
высших классов.
Люди низших
сословий, крестьяне, солдаты, те, которые своими руками должны будут исполнять насилие, скажут, что они делают то, что делают, потому, что это предписано
высшим начальством, а
высшее начальство знает, что оно делает.
Военные люди
высших чинов, вместо того чтобы поощрять грубость и жестокость воинов, необходимые для их дела, сами распространяют между военным
сословием образование, проповедуют гуманность и часто сами даже разделяют социалистические убеждения масс и отрицают войну.
И проявления эти особенно страшны правительству теперь тем, что отказывающиеся часто принадлежат не к так называемым низшим, необразованным
сословиям, а к людям среднего и
высшего образования, и тем, что люди эти объясняют свои отказы уже не какими-либо мистическими исключительными верованиями, как это было прежде, не соединяют их с какими-либо суевериями и изуверствами, как это делают самосожигатели или бегуны, а причинами своего отказа выставляют самые простые и ясные, всем доступные и всеми признаваемые истины.
Она привыкла смотреть на себя как на что-то лучшее и
высшее обыкновенной девушки купеческого
сословия, которая думает только о нарядах и выходит замуж почти всегда по расчетам родителей, редко по свободному влечению сердца.
Тут были: и Петр Иваныч, и Тертий Семеныч, и сам представитель «
высшего в империи
сословия», Александр Прокофьич (он же «Прокоп Ляпунов») с супругой, на лице которой читается только одна мысль: «Alexandre! у тебя опять галстух набок съехал!» Это была ужаснейшая для меня минута.
Разумеется, высказаны были мнения, что равенство образования всех
сословий в государстве есть утопия; что для
высших знаний (как, например, знание законов, истории и т. п.) есть «некоторое количество людей, занимающих в организации государства известное место и значение» («Земледельческая газета», №№ 15, 44, 45).
— Я не считаю тех… односословниками, как вы изволили выразиться, — кто изменяет своему
сословию и желает полного разложения и
высшего класса, и крестьянства, и всего… чем держится русская держава.
Адъютант (читает). «На поставленные мне вопросы о том: 1) почему я не принимаю присягу и 2) почему отказываюсь исполнять требования правительства и что побудило меня произнести оскорбительные не только для военного
сословия, но и для
высшей власти слова, — отвечаю на первый вопрос: не принимаю я присяги потому, что я исповедую учение Христа. В учении же Христа присяга прямо и определенно запрещена, как в Евангелии Матфея V, 33—38, так и в послании Якова V, 12».
Очевидно, совершилась страшная перемена в среде так называемого
высшего русского общества; и что удивительнее всего, — что эта перемена совершилась именно тогда, когда в том самом одном
сословии, которое считается необходимым подвергать отвратительному, грубому и глупому истязанию сечения, в этом самом
сословии совершилась за эти 75 лет, а в особенности за последние 35 лет со времени освобождения, такая же огромная перемена, но только в обратном направлении.
В то время как
высшие правящие классы так огрубели и нравственно понизились, что ввели в закон сечение и спокойно рассуждают о нем, в крестьянском
сословии произошло такое повышение умственного и нравственного уровня, что употребление для этого
сословия телесного наказания представляется людям из этого
сословия не только физической, но и нравственной пыткой.
Очевидно, перемена в среде так называемого
высшего образованного
сословия произошла огромная.
Дворянство у нас есть как бы сосуд, в котором заключено это нравственное благородство, долженствующее разноситься по лицу всей русской земли затем, чтобы подать понятие всем прочим
сословиям, почему
сословие высшее называется цветом народа.