Неточные совпадения
Это была крошечная клетушка, шагов в шесть длиной, имевшая самый жалкий вид с своими желтенькими, пыльными и всюду отставшими от стены обоями, и до того низкая, что чуть-чуть
высокому человеку становилось в ней жутко, и все казалось, что вот-вот стукнешься головой о
потолок.
Но комнаты были светлые, окнами на улицу,
потолки высокие, паркетный пол, газовая кухня, и Самгин присоединил себя к демократии рыжего дома.
— Простите, не встану, — сказал он, подняв руку, протягивая ее. Самгин, осторожно пожав длинные сухие пальцы, увидал лысоватый череп, как бы приклеенный к спинке кресла, серое, костлявое лицо, поднятое к
потолку, украшенное такой же бородкой, как у него, Самгина, и под
высоким лбом — очень яркие глаза.
Его посадили в грязную камеру с покатыми нарами для троих, со сводчатым
потолком и недосягаемо
высоким окошком; стекло в окне было разбито, и сквозь железную решетку втекал воздух марта, был виден очень синий кусок неба.
«Боже мой! кто это выдумал путешествия? — невольно с горестью воскликнул я, — едешь четвертый месяц, только и видишь серое небо и качку!» Кто-то засмеялся. «Ах, это вы!» — сказал я, увидя, что в каюте стоит, держась рукой за
потолок, самый
высокий из моих товарищей, К. И. Лосев. «Да право! — продолжал я, — где же это синее море, голубое небо да теплота, птицы какие-то да рыбы, которых, говорят, видно на самом дне?» На ропот мой как тут явился и дед.
Высокий храбрец в непобедимом страхе подскочил под
потолок и ударился головою об перекладину; доски посунулись, и попович с громом и треском полетел на землю.
— Конечно, летаю, — ответил он. — Но только с каждым годом все ниже и ниже. Прежде, в детстве, я летал под
потолком. Ужасно смешно было глядеть на людей сверху: как будто они ходят вверх ногами. Они меня старались достать половой щеткой, но не могли. А я все летаю и все смеюсь. Теперь уже этого нет, теперь я только прыгаю, — сказал Ромашов со вздохом. — Оттолкнусь ногами и лечу над землей. Так, шагов двадцать — и низко, не
выше аршина.
И он уже выкрикнул первый слог этого слова, но вдруг весь этот
высокий, красивый коридор с полом, устланным прекрасным ковром, со спускавшимися с
потолка изящными газовыми лампами и, наконец, появившиеся на его повороте двое изящных молодых людей — это были гости Николая Герасимовича — сомкнули уста Мардарьева и выкрикнутое лишь «кар» замерло в воздухе, как зловещее карканье ворона около помещения, занимаемого Николаем Герасимовичем.
Небесными кругами украшают
Подписчики в палатах
потолкиВысокие; в простенках узких пишут,
Утеху глаз, лазоревы цветы
Меж травами зелеными; а турьи
Могучие и жилистые ноги
На притолках дверных, припечных турах,
Подножиях прямых столбов, на коих
Покоится тяжелых матиц груз.
Высокий кабинет с лепными работами и росписью на
потолке.
Всё вокруг зыбко качалось, кружась в медленном хороводе, а у печи, как часовой, молча стояла
высокая Анка, скрестив руки на груди, глядя в
потолок; стояла она, точно каменная, а глаза её были тусклы, как у мертвеца.
Тебя давит
потолок — мечтай о
высоких палатах; тебе мало свету — воображай залитую солнцем страну; тебя пробирает цыганская дрожь — лети на благословенный юг; ты заключен в четырех стенах, как мышь в мышеловке, — мечтай о свободе, и так далее.
«Ох, братцы, такая радость, что, если бы не
потолок, то хватил бы
выше звезд небесных!» — восклицал в пылу экстатической пляски один русский хлыст.
Он торопливо вышел в дверь направо. Бледная кухарка тяжело вздыхала. Солдаты смотрели на блестящий паркет, на большой черный рояль.
Высокий подошел к двери налево и открыл ее. За ним оба другие пошли. На
потолке висел розовый фонарь. Девушка, с обнаженными руками и плечами, приподнявшись на постели, испуганно прислушивалась. Она вскрикнула и закрылась одеялом. Из темноты соседней комнаты женский голос спросил...
—
Выше самой
высокой горы в мире! — прошептала ей в тон Наташа. И ее клубок взвился и полетел как воздушный шар к
потолку.
Грозный рыцарь, по просьбе его товарищей, Семирамида, из уважения к ее
высокому сану и полу, и Тредьяковский, который уже храпел на стуле в углу комнаты, обняв крепко свою «Телемахиду», одни избавились от торжественного возношения под
потолок.
Это была большая,
высокая комната, с обвалившимися остатками лепной работы на почерневшем
потолке, с грязными, оборванными обоями. По стенам стояли самодельные кровати — доски на деревянных козлах.
В маленькой чердачной комнате, с косым
потолком и окошечком сбоку было чисто и девически-уютно. По карнизам шли красиво вырезанные фестончики из белой бумаги, на
высокой постели лежали две большие, обшитые кружевами, несмятые подушки. Подушки эти клались только на день, для красоты, а спала Таня на другой подушке, маленькой и жесткой.
В
высоком доме все спали. Не спала только Софья. Она отперла дверь и дрожала, как осиновый лист, сидя на постели в комнате, отделенной от кухни недостигавшей до
потолка перегородкой.
Дворник повел ее сначала двором, где действительно привязанная на цепи собака не то что лаяла на них, а от злости уж храпела и шипела; затем дворник повел Елену задним ходом, через какой-то чулан, через какую-то кухню и прачечную даже и, наконец, ввел ее в
высокую и небольшую комнату, но с огромною божницей в одном углу и с каким-то глупо и ярко расписанным
потолком.
Выше, до самого
потолка, стены так же, как и колонны, пестрели резными и раскрашенными изображениями с символами богов обоих Египтов.
Я очутилась в небольшой комнате, устланной циновками и коврами с разбросанными на них мутаками и выделанными шкурами диких коз. В углу стоял очаг с дымящеюся жаровней. Стены украшали развешанные оловянные блюда, тарелки, железные таганцы и кастрюли — словом, полная коллекция домашней утвари горского обихода. Еще
выше, под самым
потолком, на железных крючьях, висели вяленые бараньи окорока, перетянутые веревками.
Глядя на
потолок, как бы припоминая, он с чудесным выражением сыграл две пьесы Чайковского, так тепло, так умно! Лицо у него было такое, как всегда — не умное и не глупое, и мне казалось просто чудом, что человек, которого я привык видеть среди самой низменной, нечистой обстановки, был способен на такой
высокий и недосягаемый для меня подъем чувства, на такую чистоту. Зинаида Федоровна раскраснелась и в волнении стала ходить по гостиной.
Затем голос Бел_и_чки полился еще ровнее, точно струя масла. Совершенно незаметно, постепенными взмахами закругленных периодов, он подымался все
выше, оставляя к концу лекции частные факты и переходя к широким обобщениям. Он действительно, кажется, любил науку, много работал и теперь сам увлекся своим изложением. Глаза его уже не сходили с
потолка, обороты стали еще плавнее, в голосе все чаще проглядывали эти особенные, вкусные ноты.
Он лишился чувств, очнулся он в узкой
высокой комнате со сводчатым
потолком и одним глубоким небольшим окном с железною решеткою; яркие солнечные лучи освещали скромную обстановку этого незнакомого ему жилища: деревянную скамью, несколько табуретов, стол, аналой, стоявший в переднем углу под иконостасом со множеством образов, озаренных едва заметным при дневном свете огоньком лампады, и, наконец, деревянную жесткую кровать, на которой он лежал.
Милица молча пожала плечами. Её глаза беспокойно оглядывали внутренность избушки. Разумеется, здесь хозяйничал неприятель: об этом ясно свидетельствовали выдвинутые, пустые ящики комода и взломанный сундук, зиявший своей опустошенной, как и комод, внутренностью и опрокинутые кринки из-под молока, валявшиеся на полу, посреди горницы. Каким-то чудом только не было унесено тряпье с
высоких нар, находившихся под
потолком, или, вернее, под тем местом, где должен был быть
потолок, теперь отсутствующий.
И такие же
высокие в орденах груди у его друзей или подчиненных: кланяются, звякая шпорами, блестят золотом шитья, точно поднимают
потолки в комнатах и раздвигают стены, — в мрачном великолепии и важности застыла холодная пустота.
Посредине кубрика, на длинном обеденном столе, покрытом ковром, лежал капитан Пэд. Упорно не закрывавшиеся глаза его были обращены к
потолку, словно там, в просмоленных пазах, скрывалось объяснение столь неожиданной смерти. Лицо стало еще чернее, распухло, лишилось всякого выражения. Труп был одет в парадный морской мундир, с галунами и блестящими пуговицами; прямая американская сабля, добытая с китоловного судна, лежала между ног Пэда. Вспухшие кисти рук скрещивались на
высокой груди.
Среди большой, с низким
потолком, комнаты стояло массивное кресло, а в него было втиснуто большое рыхлое тело с красным дряблым лицом, поросшим седым мхом. Верхняя часть этой массы тяжело ворочалась, издавая удушливый храп. За креслом возвышались плечи какой-то
высокой и дородной женщины, смотревшей в лицо Ипполита Сергеевича тусклыми глазами.
Пришлось поэтому пуститься на хитрости, и вот губернская архитектура кое-как приляпала к
высоким камерам новые
потолки, значительно их понизившие и послужившие полом для «малого верха».
И вдруг мое появление перенесло его в Иркутск, в низкую комнату, где голова хорунжего далеко не достигала
потолка и не поднималась
выше десятков других, самых обыкновенных голов.
Это была очень большая и
высокая квадратная комната без окон; мягкий свет проникал в нее через
потолок, сквозь фиолетовую слюду, отчего все вещи казались обвитыми как будто эфирною дымкой.
Карниз
потолка был лепной и изображал русское село: углом вперед стояла хата, каких никогда не бывает в действительности; рядом застыл мужик с приподнятой ногою, и палка в руках была
выше его, а он сам был
выше хаты; дальше кривилась малорослая церковь, а возле нее выпирала вперед огромная телега с такой маленькой лошадью, как будто это была не лошадь, а гончая собака.
Двора у Спирькиной избы не было, а отдельно стоял завалившийся сеновал. Даже сеней и крыльца не полагалось, а просто с улицы бревно с зарубинами было приставлено ко входной двери — и вся недолга. Изба было
высокая, как все старинные постройки, с подклетью, где у Спирьки металась на цепи голодная собака. Мы по бревну кое-как поднялись в избу, которая даже не имела трубы, а дым из печи шел прямо в широкую дыру в
потолке. Стены и
потолок были покрыты настоящим ковром из сажи.
Цирельман поднял кверху руки, отчего рукава лапсердака сползли вниз и обнажили худые, костлявые, красные кисти, закинул назад голову и возвел глаза к закопченному
потолку. Из груди его вылетел сиплый, но
высокий и дрожащий звук, который долго и жалобно вибрировал под низкими сводами, и когда он, постепенно слабея, замер, то слышно было, как в погребе быстро затихали, подобно убегающей волне, последние разговоры. И тотчас же в сыром, тяжелом воздухе наступила чуткая тишина.
Слабый свет проникал через широкую щель вверху, где перегородка на четверть не доходила до
потолка, и светлым пятном ложился на его
высокий лоб, под которым чернели глубокие глазные впадины.
В пустой,
высокой каморке с побеленными стенами я цеплялся за карниз под
потолком, а в каморку на корточках впрыгнул студент, и на голове он держал огромный четырехугольный каравай ситного хлеба.
Пропотей. Не бойся. Не страшись. (Гудит.) Все тлен, все пройдет! Жил Гриша, лез
выше, стукнулся в
потолок, — черт его и уволок.
Был девятый час вечера. Наверху, за
потолком, во втором этаже кто-то ходил из угла в угол, а еще
выше, на третьем этаже, четыре руки играли гаммы. Шаганье человека, который, судя по нервной походке, о чем-то мучительно думал или же страдал зубною болью, и монотонные гаммы придавали тишине вечера что-то дремотное, располагающее к ленивым думам. Через две комнаты в детской разговаривали гувернантка и Сережа.