Неточные совпадения
Был господин невысокого рода,
Он деревнишку на взятки купил,
Жил в ней безвыездно
тридцать три года,
Вольничал, бражничал, горькую
пил,
Жадный, скупой, не дружился
с дворянами,
Только к сестрице езжал на
чаек;
Даже с родными, не только
с крестьянами...
Городничий. Полно вам, право, трещотки какие! Здесь нужная вещь: дело идет о жизни человека… (К Осипу.)Ну что, друг, право, мне ты очень нравишься. В дороге не мешает, знаешь,
чайку выпить лишний стаканчик, — оно теперь холодновато. Так вот тебе пара целковиков на чай.
— И сам ума не приложу, батюшка, отцы вы наши: видно, враг попутал. Да, благо, подле чужой межи оказалось; а только, что греха таить, на нашей земле. Я его тотчас на чужой-то клин и приказал стащить, пока можно
было, да караул приставил и своим заказал: молчать, говорю. А становому на всякий случай объяснил: вот какие порядки, говорю; да
чайком его, да благодарность… Ведь что, батюшка, думаете? Ведь осталось у чужаков на шее; а ведь мертвое тело, что двести рублев — как калач.
— Пожалуйте
чайку выпить, — предложил он звучным голосом, садясь к столу, против самовара.
— Кушать
будете али
чайку?
Господствует банкир, миллионщик, черт его душу возьми, разорвал трудовой народ на враждебные нация… вон какую войнищу затеял, а вы —
чаек пьете и рыбью философию разводите…
— Пора на вокзал. Вот я снежку припас вам, — умойтесь. И
чаек готов. Я тоже с вами еду, у меня там дельце
есть.
— Сочувствуешь, — сказала она, как бы написав слово крупным почерком, и объяснила его сама себе: — Сочувствовать — значит чувствовать наполовину.
Чайку выпьем?
— Там, в столицах, писатели, босяки, выходцы из трущоб, алкоголики, сифилитики и вообще всякая… ин-теллиген-тность, накипь, плесень — свободы себе желает, конституции добилась,
будет судьбу нашу решать, а мы тут словами играем, пословицы сочиняем,
чаек пьем — да-да-да! Ведь как говорят, — обратился он к женщине с котятами, — слушать любо, как говорят! Обо всем говорят, а — ничего не могут!
И, на волнах витязя лелея,
Рек Донец: «Велик ты, Игорь-князь!
Русским землям ты принес веселье,
Из неволи к дому возвратясь».
— «О река! — ответил князь. — Немало
И тебе величья! В час ночной
Ты на волнах Игоря качала,
Берег свой серебряный устлала
Для него зеленою травой.
И когда дремал он под листвою,
Где царила сумрачная мгла,
Страж ему
был гоголь над водою,
Чайка князя в небе стерегла».
Жилья и признаков нет; да и какое тут может
быть жилье? кажется, на этих утесах и
чайкам страшно сидеть.
Небо почти все прочистилось. Свежий ветер чуть-чуть навевал с Днепра. Если бы не слышно
было издали стенания
чайки, то все бы казалось онемевшим. Но вот почудился шорох… Бурульбаш с верным слугою тихо спрятался за терновник, прикрывавший срубленный засек. Кто-то в красном жупане, с двумя пистолетами, с саблею при боку, спускался с горы.
— А не
выпить ли сперва
чайку? — перебил Николай Парфенович, — ведь уж, кажется, заслужили!
А у Веры именно такие глаза: она бросит всего один взгляд на толпу, в церкви, на улице, и сейчас увидит, кого ей нужно, также одним взглядом и на Волге она заметит и судно, и лодку в другом месте, и пасущихся лошадей на острове, и бурлаков на барке, и
чайку, и дымок из трубы в дальней деревушке. И ум, кажется, у ней
был такой же быстрый, ничего не пропускающий, как глаза.
А невдалеке от «Молдавии», на Большой Грузинской, в доме Харламова, в эти же часы оживлялся более скромный трактир Егора Капкова. В шесть часов утра чистый зал трактира сплошь
был полон фрачной публикой. Это официанты загородных ресторанов, кончившие свою трудовую ночь, приезжали кутнуть в своем кругу: попить
чайку,
выпить водочки, съесть селяночку с капустой.
Поест — это на хозяйский счет, — а потом
чайку спросит за наличные...
Ну вот, я и удумал, да так уж и начал делать: дам приказчику три копейки и скажу: «Вот тебе три копейки, добавь свои две, пойди в трактир, закажи
чайку и
пей в свое удовольствие, сколько хочешь».
А. Т. Зверев имел два трактира — один в Гавриковом переулке «Хлебная биржа». Там заседали оптовики-миллионеры, державшие в руках все хлебное дело, и там делались все крупные сделки за
чайком. Это
был самый тихий трактир. Даже голосов не слышно. Солидные купцы делают сделки с уха на ухо, разве иногда прозвучит...
После пурги степь казалась безжизненной и пустынной. Гуси, утки,
чайки, крохали — все куда-то исчезли. По буро-желтому фону большими пятнами белели болота, покрытые снегом. Идти
было славно, мокрая земля подмерзла и выдерживала тяжесть ноги человека. Скоро мы вышли на реку и через час
были на биваке.
Аксенов все рассказывает, как
есть, и просит: не угодно ли
чайку вместе
выпить?
—
Будет тебе, Михей Зотыч. Не хочешь ли
чайку?
— На вольном-то воздухе вот как
чайку изопьем, — говорил он, раздувая самовар. — Еще спасибо поп-то скажет. Дамов наших
буду отпаивать чаем, а то вон попадья высуня язык бегает.
— По мне и замолчу, пожалуй, — молвил сквозь зубы дьякон и, севши на диванчик, низко склонил голову, думая: «Хоть бы
чайку поскорей да
поесть».
Присел тот. Предложил
было ему Белянкин
чайку напиться, но Марко Данилыч наотрез отказался, хоть и говаривал: «От чаю, от сахару отказов у меня нет».
— Покорно вас благодарю. Вовеки не забуду вашей послуги… Завсегда по всяким делам
буду вашим готовым услужником. Жалуй к нам, Митень… Ох, бишь, Дмитрий Петрович… Жалуйте, сударь, к нам, пожалуйста… На Нижнем базаре у Бубнова в гостинице остановились, седьмой, восьмой да девятый номера… Жалуй когда
чайку откушать, побеседовать… У нас же теперь каждый день гости — Доронины из Вольска в той же гостинице пристали, Самоквасов Петр Степаныч…
— Значит, соседи, видеться
будем. Милости просим нас посетить,
чайку когда покушать, — с теплым радушием молвил Самоквасову Марко Данилыч.
— Где же вам помнить, матушка, — весело, радушно и почтительно говорил Марко Данилыч. — Вас и на свете тогда еще не
было… Сам-от я невеличек еще
был, как на волю-то мы выходили, а вот уж какой старый стал… Дарья Сергевна, да что же это вы, сударыня, сложа руки стоите?.. Что дорогую гостью не потчуете?
Чайку бы, что ли, собрали!
— Милости просим. Рады гостям дорогим, — радушно ответил Марко Данилыч. — Дарья Сергевна, велите-ка свеженький самоварчик собрать да хорошенького
чайку заварите… Лянсин фу-чу-фу! Понимаете? Распервейший чтобы
был сорт, по восьми рублев фунт! А вы садитесь-ка, Петр Степаныч, погостите у нас.
— Поставь, Клавдеюшка, самовар да сбери нам
чайку поскорее, — сказала мать Филагрия. — Да закусочек поставь закусить, водочки, мадерцы, еще что там
есть.
— Как же насчет самоварчика-то? — снова спрашивал у него Ермило Матвеич. —
Чайку бы теперь хорошо
было выпить… И я бы не прочь.
— Садитесь-ка к столику, Дарья Сергевна, да
чайку плесните дорогому гостю. Подвинь-ка, Дунюшка, крендельки-то сюда и баранки сюда же. Аль, может
быть, московского калача желаете? — ласково говорил Смолокуров, усаживая Петра Степаныча.
— А ты кого ни на
есть из ихних приказчиков в трактир сведи да
чайком попой, закуской угости, — приказывал Марко Данилыч. И, вынув из бумажника рублевую, примолвил: — Получай на угощенье!..
— Нисколько мы не умничаем, господин купец, — продолжал нести свое извозчик. — А ежели нашему брату до всех до этих ваших делов доходить вплотную, где то́
есть каждый из вас чаи распивает аль обедает, так этого нам уж никак невозможно. Наше дело — сказал седок ехать куда, вези и деньги по такцыи получай. А ежели хозяин добрый, он тебе беспременно и посверх такцыи на
чаек прибавит. Наше дело все в том только и заключается.
Запасливый Никифор Захарыч захватил из Осиповки небольшой самоварчик. Надрогшись от стужи, захотел он
чайку испить. Василий Борисыч тоже
был не прочь от чая. Никифор принес из саней самовар и погребец с посудой, а хозяин кликнул в сени...
— Говорила, что опоздаем! — пеняла матушка кучеру, но тут же прибавила: — Ну, да к вечерне не беда если и не попадем. Поди, и монахи-то на валу гуляют, только разве кто по усердию… Напьемся на постоялом
чайку, почистимся — к шести часам как раз к всенощной
поспеем!
Прихожу на другой день, а у нее уж и самовар на столе кипит. «
Чайку не угодно ли?» Сели,
пьем чай, разговариваем.
— Господа уж откушали чай, в саду гуляют, — сказала она, — сейчас
будут кофе
пить, а вам самовар готов. И
чайку и кофейку напьетесь.
Довольно часто по вечерам матушку приглашали богатые крестьяне
чайку испить, заедочков покушать. В этих случаях я
был ее неизменным спутником. Матушка, так сказать, по природе льнула к капиталу и потому
была очень ласкова с заболотскими богатеями. Некоторым она даже давала деньги для оборотов, конечно, за высокие проценты. С течением времени, когда она окончательно оперилась, это составило тоже значительную статью дохода.
Матушка сама известила сестриц об этом решении. «Нам это необходимо для устройства имений наших, — писала она, — а вы и не увидите, как зиму без милых сердцу проведете. Ухитите ваш домичек соломкой да жердочками сверху обрешетите — и
будет у вас тепленько и уютненько. А соскучитесь одни — в Заболотье
чайку попить милости просим. Всего пять верст — мигом лошадушки домчат…»
— Великий благодетель нам Петр Спиридоныч, дай ему, Господи, доброго здравия и души спасения, — молвила мать Назарета. — День и ночь за него Бога молим. Им только и живем и дышим — много милостей от него видим… А что, девицы, не пора ль нам и ко дворам?.. Покуда матушка Манефа не встала, я бы вот
чайком Василья-то Борисыча
напоила… Пойдем-ка, умницы, солнышко-то стало низенько…
— Получай. Дели поровну: на пять обителей по пяти целковых. Пускай их
едят блины на Масленице. Подлей чайку-то, Захаровна. А ты, Фленушка, что не
пьешь?
Пей, сударыня: не хмельное, не вредит.
Как Никитишна ни спорила, сколько ни говорила, что не следует готовить к чаю этого стола, что у хороших людей так не водится, Патап Максимыч настоял на своем, убеждая куму-повариху тем, что «ведь не губернатор в гости к нему едет,
будут люди свои, старозаветные, такие, что перед
чайком от настоечки никогда не прочь».
— Из Москвы, из Хвалыни, из Казани пишут про епископа, что как
есть совсем правильный, — молвил Патап Максимыч. — Все мои покупатели ему последуют. Не ссориться с ними из-за таких пустяков… Как они, так и мы. А что
есть у иных сумнение, так это правда, точно
есть. И в Городце не хотят Матвея в часовню пускать, зазорен, дескать, за деньги что хочешь сделает. Про епископа Софрония тоже толкуют… Кто их разберет?.. Ну их к Богу —
чайку бы поскорей.
Манефа, напившись
чайку с изюмом, —
была великая постница, сахар почитала скоромным и сроду не употребляла его, — отправилась в свою комнату и там стала расспрашивать Евпраксию о порядках в братнином доме: усердно ли Богу молятся, сторого ли посты соблюдают, по скольку кафизм в день она прочитывает; каждый ли праздник службу правят, приходят ли на службу сторонние, а затем свела речь на то, что у них в скиту большое расстройство идет из-за епископа Софрония, а другие считают новых архиереев обли́ванцами и слышать про них не хотят.
— Иван Иваныч! Отец Христофор!
Будьте же такие добрые, покушайте у меня
чайку! Неужели я уж такой нехороший человек, что у меня нельзя даже чай
пить? Иван Иваныч!
— И то правда. — Вы меня
чайком напоите, Лизавета Егоровна?
Чаек подали, и девушки, облокотясь на подушечки, стали
пить. Сестра Феоктиста уселась в ногах, на кровати.
— Ну, отпрягши-то, приходи ко мне на кухню; я тебя велю
чайком попоить; вечером сходи в город в баню с дорожки; а завтра пироги
будут. Прощай пока, управляйся, а потом придешь рассказать, как ехалось. Татьяну видел в Москве?