Неточные совпадения
Уж восемь робертов сыграли
Герои виста; восемь раз
Они места переменяли;
И
чай несут. Люблю я час
Определять обедом,
чаемИ ужином. Мы
время знаем
В деревне без больших сует:
Желудок — верный наш брегет;
И кстати я замечу в скобках,
Что речь веду в моих строфах
Я столь же часто о пирах,
О разных кушаньях и пробках,
Как ты, божественный Омир,
Ты, тридцати веков кумир!
Но муж любил ее сердечно,
В ее затеи не входил,
Во всем ей веровал беспечно,
А сам в халате ел и пил;
Покойно жизнь его катилась;
Под вечер иногда сходилась
Соседей добрая семья,
Нецеремонные друзья,
И потужить, и позлословить,
И посмеяться кой о чем.
Проходит
время; между тем
Прикажут Ольге
чай готовить,
Там ужин, там и спать пора,
И гости едут со двора.
Долго еще, во
время даже самых прибыточных сделок, купцы, отправляясь в трактир запивать их
чаем, поговаривали об антихристе.
— Никогда! Да и не знаю, даже и
времени нет для скучанья. Поутру проснешься — ведь нужно пить
чай, и тут ведь приказчик, а тут и на рыбную ловлю, а тут и обед. После обеда не успеешь всхрапнуть, а тут и ужин, а после пришел повар — заказывать нужно на завтра обед. Когда же скучать?
— Где нам, дуракам,
чай пить! — отвечал я ему, повторяя любимую поговорку одного из самых ловких повес прошлого
времени, воспетого некогда Пушкиным.
— Э-эх! Посидите, останьтесь, — упрашивал Свидригайлов, — да велите себе принести хоть
чаю. Ну посидите, ну, я не буду болтать вздору, о себе то есть. Я вам что-нибудь расскажу. Ну, хотите, я вам расскажу, как меня женщина, говоря вашим слогом, «спасала»? Это будет даже ответом на ваш первый вопрос, потому что особа эта — ваша сестра. Можно рассказывать? Да и
время убьем.
Сам он не выпил во все это
время ни одной капли вина и всего только спросил себе в вокзале
чаю, да и то больше для порядка.
Maman уже не было, а жизнь наша шла все тем же чередом: мы ложились и вставали в те же часы и в тех же комнатах; утренний, вечерний
чай, обед, ужин — все было в обыкновенное
время; столы, стулья стояли на тех же местах; ничего в доме и в нашем образе жизни не переменилось; только ее не было…
Во
время детского
чая большие сидели на балконе и разговаривали так, как будто ничего не случилось, хотя все, и в особенности Сергей Иванович и Варенька, очень хорошо знали, что случилось хотя и отрицательное, но очень важное обстоятельство.
С того
времени прошел год. Беловзоров до сих пор живет у тетушки и все собирается в Петербург. Он в деревне стал поперек себя толще. Тетка — кто бы мог это подумать — в нем души не
чает, а окрестные девицы в него влюбляются…
Но он почти каждый день посещал Прозорова, когда старик чувствовал себя бодрее, работал с ним, а после этого оставался пить
чай или обедать. За столом Прозоров немножко нудно, а все же интересно рассказывал о жизни интеллигентов 70–80-х годов, он знавал почти всех крупных людей того
времени и говорил о них, грустно покачивая головою, как о людях, которые мужественно принесли себя в жертву Ваалу истории.
— Когда роешься в книгах —
время течет незаметно, и вот я опоздал домой к
чаю, — говорил он, выйдя на улицу, морщась от солнца. В разбухшей, измятой шляпе, в пальто, слишком широком и длинном для него, он был похож на банкрота купца, который долго сидел в тюрьме и только что вышел оттуда. Он шагал важно, как гусь, держа руки в карманах, длинные рукава пальто смялись глубокими складками. Рыжие щеки Томилина сыто округлились, голос звучал уверенно, и в словах его Клим слышал строгость наставника.
— Почему они так кричат? Кажется, что вот сейчас начнут бить друг друга, а потом садятся к столу, пьют
чай, водку, глотают грибы… Писательша все
время гладила меня по спине, точно я — кошка.
Наконец одного здорового я застал врасплох и потребовал, чтобы он ехал. Он отговаривался тем, что недавно воротился и что надо лошадей кормить и самому поесть. «Сколько тебе нужно
времени?» — спросил я. «Три часа». — «Корми четыре, а потом запрягай», — сказал я и принялся, не помню в который раз, пить
чай.
Обедали, пили
чай, разговаривали, читали, заучили картину обоих берегов наизусть, и все-таки
времени оставалось много.
Да, я забыл сказать, что за полчаса до назначенного
времени приехал, как и в первый раз, старший после губернатора в городе чиновник сказать, что полномочные ожидают нас. За ним, по японскому обычаю, тянулся целый хвост баниосов и прочего всякого чина. Чиновник выпил чашку
чаю, две рюмки cherry brandy (вишневой наливки) и уехал.
Но ошибка была столь очевидна, что даже он понял ее. Послали одного из стариков в Глупов за квасом, думая ожиданием сократить
время; но старик оборотил духом и принес на голове целый жбан, не пролив ни капли. Сначала пили квас, потом
чай, потом водку. Наконец, чуть смерклось, зажгли плошку и осветили навозную кучу. Плошка коптела, мигала и распространяла смрад.
Вольф был недоволен в особенности тем, что он как будто был уличен в недобросовестном пристрастии, и, притворяясь равнодушным, раскрыл следующее к докладу дело Масловой и погрузился в него. Сенаторы между тем позвонили и потребовали себе
чаю и разговорились о случае, занимавшем в это
время, вместе с дуэлью Каменского, всех петербуржцев.
В обычное
время в остроге просвистели по коридорам свистки надзирателей; гремя железом, отворились двери коридоров и камер, зашлепали босые ноги и каблуки котов, по коридорам прошли парашечники, наполняя воздух отвратительною вонью; умылись, оделись арестанты и арестантки и вышли по коридорам на поверку, а после поверки пошли за кипятком для
чая.
После холода, сырости во
время перехода, после грязи и неурядицы, которую они нашли здесь, после трудов, положенных на то, чтобы привести всё в порядок, после принятия пищи и горячего
чая все были в самом приятном, радостном настроении.
Солнце спустилось уже за только-что распустившиеся липы, и комары роями влетали в горницу и жалили Нехлюдова. Когда он в одно и то же
время кончил свою записку и услыхал из деревни доносившиеся звуки блеяния стада, скрипа отворяющихся ворот и говора мужиков, собравшихся на сходке, Нехлюдов сказал приказчику, что не надо мужиков звать к конторе, а что он сам пойдет на деревню, к тому двору, где они соберутся. Выпив наскоро предложенный приказчиком стакан
чаю, Нехлюдов пошел на деревню.
Чай он пил с ромом, за ужином опять пил мадеру, и когда все гости ушли домой, а Вера с Марфенькой по своим комнатам, Опенкин все еще томил Бережкову рассказами о прежнем житье-бытье в городе, о многих стариках, которых все забыли, кроме его, о разных событиях доброго старого
времени, наконец, о своих домашних несчастиях, и все прихлебывал холодный
чай с ромом или просил рюмочку мадеры.
Бабушка немного успокоилась, что она пришла, но в то же
время замечала, что Райский меняется в лице и старается не глядеть на Веру. В первый раз в жизни, может быть, она проклинала гостей. А они уселись за карты, будут пить
чай, ужинать, а Викентьева уедет только завтра.
Рядом с домом Мосолова, на земле, принадлежавшей Консистории, [Консистория — зал собрания (лат.). В дореволюционной России коллегиальный совет, подчиненный архиерею.] был простонародный трактир «Углич». Трактир извозчичий, хотя у него не было двора, где обыкновенно кормятся лошади, пока их владельцы пьют
чай. Но в то
время в Москве была «простота», которую вывел в половине девяностых годов обер-полицмейстер Власовский.
Бывали и драматурги и писатели того
времени: А. Н. Островский, Н. А.
Чаев, К. А. Тарновский.
На них лучшие картины получали денежные премии и прекрасно раскупались. Во
время зимнего сезона общество устраивало «пятницы», на которые по вечерам собирались художники, ставилась натура, и они, «уставя брады свои» в пюпитры, молчаливо и сосредоточенно рисовали, попивая
чай и перекидываясь между собой редкими словами.
Немало вышло из учеников С. И. Грибкова хороших художников.
Время от
времени он их развлекал, устраивал по праздникам вечеринки, где водка и пиво не допускались, а только
чай, пряники, орехи и танцы под гитару и гармонию. Он сам на таких пирушках до поздней ночи сидел в кресле и радовался, как гуляет молодежь.
В те
времена всевластным диктатором Москвы был генерал-губернатор Закревский, перед которым трепетали все. Каждое утро горячие сайки от Филиппова подавались ему к
чаю.
После
чая я объявил, что пойду дальше. Ли Тан-куй стал уговаривать меня, чтобы я остался еще на один день, обещал заколоть чушку и т.д. Дерсу в это
время подмигнул мне, чтобы я не соглашался. Тогда Ли Тан-куй начал навязывать своего проводника, но я отказался и от этих услуг. Как ни хитрил Ли Тан-куй, но обмануть ему нас так и не удалось.
Дерсу поднялся раньше других и начал греть
чай. В это
время стало всходить солнце. Словно живое, оно выглянуло из воды одним краешком, затем отделилось от горизонта и стало взбираться вверх по небу.
Когда на другой день я поднялся, солнце было уже высоко. Напившись
чаю, мы взяли свои котомки и пошли к перевалу. Здесь тропа долгое
время идет по хребту, огибая его вершины то с одной, то с другой стороны. Поэтому кажется, что она то подымается, то опускается и как будто пересекает несколько горных отрогов.
Во
время путешествия скучать не приходится. За день так уходишься, что еле-еле дотащишься до бивака. Палатка, костер и теплое одеяло кажутся тогда лучшими благами, какие только даны людям на земле; никакая городская гостиница не может сравниться с ними. Выпьешь поскорее горячего
чаю, залезешь в свой спальный мешок и уснешь таким сном, каким спят только усталые.
Вечером мы ходили в баню. За
время путешествия я так сжился с казаками, что мне не хотелось от них отделяться. После бани мы все вместе пили
чай. Это было в последний раз. Вскоре пришел поезд, и мы разошлись по вагонам.
Вечером у всех было много свободного
времени. Мы сидели у костра, пили
чай и разговаривали между собой. Сухие дрова горели ярким пламенем. Камыши качались и шумели, и от этого шума ветер казался сильнее, чем он был на самом деле. На небе лежала мгла, и сквозь нее чуть-чуть виднелись только крупные звезды. С озера до нас доносился шум прибоя. К утру небо покрылось слоистыми облаками. Теперь ветер дул с северо-запада. Погода немного ухудшилась, но не настолько, чтобы помешать нашей экскурсии.
В это
время подошел Олентьев и сообщил, что хлеб куплен. Обойдя всю деревню, мы вернулись к лодке. Тем
временем Дерсу изжарил на огне козлятину и согрел
чай. На берег за нами прибежали деревенские ребятишки. Они стояли в стороне и поглядывали на нас с любопытством.
Нет, хоть и думается все это же, но думаются еще четыре слова, такие маленькие четыре слова: «он не хочет этого», и все больше и больше думаются эти четыре маленькие слова, и вот уж солнце заходит, а все думается прежнее и эти четыре маленькие слова; и вдруг перед самым тем
временем, как опять входит неотвязная Маша и требует, чтобы Вера Павловна пила
чай — перед самым этим
временем, из этих четырех маленьких слов вырастают пять других маленьких слов: «и мне не хочется этого».
Он отправился на свои обыкновенные занятия; за вечерним
чаем говорил, что, кажется, совершенно все прошло, но поутру на другой день сказал, что ему надобно будет несколько
времени посидеть дома.
Он ходил в гимназию; уговорили Марью Алексевну отдать его в пансион гимназии, — Дмитрий Сергеич будет там навещать его, а по праздникам Вера Павловна будет брать его к себе. кое-как дотянули
время до
чаю, потом спешили расстаться: Лопуховы сказали, что у них нынче будут гости.
Например, нейтральные и ненейтральные комнаты строго различаются; но разрешение на допуск в ненейтральные комнаты установлено раз навсегда для известного
времени дня: это потому, что две из трех граней дня перенесены в ненейтральные комнаты; установился обычай пить утренний
чай в ее комнате, вечерний
чай в его комнате; вечерний
чай устраивается без особенных процедур; слуга, все тот же Степан, вносит в комнату Александра самовар и прибор, и только; но с утренним
чаем особая манера: Степан ставит самовар и прибор на стол в той нейтральной комнате, которая ближе к комнате Веры Павловны, и говорит Александру Матвеичу, что самовар подан, то есть говорит, если находит Александра Матвеича в его кабинете; но если не застает?
Когда Вера Павловна на другой день вышла из своей комнаты, муж и Маша уже набивали вещами два чемодана. И все
время Маша была тут безотлучно: Лопухов давал ей столько вещей завертывать, складывать, перекладывать, что куда управиться Маше. «Верочка, помоги нам и ты». И
чай пили тут все трое, разбирая и укладывая вещи. Только что начала было опомниваться Вера Павловна, а уж муж говорит: «половина 11–го; пора ехать на железную дорогу».
Через два дня учитель пришел на урок. Подали самовар, — это всегда приходилось во
время урока. Марья Алексевна вышла в комнату, где учитель занимался с Федею; прежде звала Федю Матрена: учитель хотел остаться на своем месте, потому что ведь он не пьет
чаю, и просмотрит в это
время федину тетрадь, но Марья Алексевна просила его пожаловать посидеть с ними, ей нужно поговорить с ним. Он пошел, сел за чайный стол.
Во
время этого разговора она так усердно и любезно просила учителя выкушать
чаю, что Лопухов согласился отступить от своего правила, взял стакан.
Было
время, он порядком кутил; это было, когда он сидел без
чаю, иной раз без сапог.
Но вот Вера Павловна кончила свои дела, она возвращается с ним домой к
чаю, и они долго сидят втроем после
чаю; теперь Вера Павловна и Дмитрий Сергеич просидят вместе гораздо больше
времени, чем когда не было тут же Кирсанова.
Действительно, все
время, как они всходили по лестнице, Марья Алексевна молчала, — а чего ей это стоило! и опять, чего ей стоило, когда Верочка пошла прямо в свою комнату, сказавши, что не хочет пить
чаю, чего стоило Марье Алексевне ласковым голосом сказать...
И если мы еще чего-либо
чаем на земле в области религиозных откровений, это служит признаком того, что история внутренно еще не окончилась, независимо от продолжительности остающегося для нее
времени (ибо густота или насыщенность
времени бывает различна, и скорость событий изменяется с его темпом).
Мы покраснели до ушей, не смели взглянуть друг на друга и спросили
чаю, чтоб скрыть смущение. На другой день часу в шестом мы приехали во Владимир.
Время терять было нечего; я бросился, оставив у одного старого семейного чиновника невесту, узнать, все ли готово. Но кому же было готовить во Владимире?
Я остался тот же, вы это знаете;
чай, долетают до вас вести с берегов Темзы. Иногда вспоминаю вас, всегда с любовью; у меня есть несколько писем того
времени, некоторые из них мне ужасно дороги, и я люблю их перечитывать.
В семь часов приготовляли
чай; тут иногда кто-нибудь приезжал, всего чаще Сенатор; это было
время отдыха для нас.
В самое тяжелое
время продовольственного кризиса мы все-таки предлагали гостям к морковному
чаю какие-то пирожки, представлявшие собой творчество из ничего.