Неточные совпадения
«Видно, не дано этого блага
во всей его полноте, — думал он, — или те сердца, которые озарены светом такой
любви, застенчивы: они робеют и прячутся, не стараясь оспаривать умников; может быть, жалеют их, прощают им
во имя своего счастья, что те топчут в грязь цветок, за неимением почвы, где бы он мог глубоко пустить корни и вырасти в такое дерево, которое бы осенило всю жизнь».
Служители божества предвечного, подвизаемые ко благу общества и ко блаженству человека, единомыслием с нами изъясняли вам в поучениях своих
во имя всещедрого бога, ими проповедуемого, колико мудрости его и
любви противно властвовати над ближним своим самопроизвольно.
Кружок — да это пошлость и скука под
именем братства и дружбы, сцепление недоразумений и притязаний под предлогом откровенности и участия; в кружке, благодаря праву каждого приятеля
во всякое время и
во всякий час запускать свои неумытые пальцы прямо
во внутренность товарища, ни у кого нет чистого, нетронутого места на душе; в кружке поклоняются пустому краснобаю, самолюбивому умнику, довременному старику, носят на руках стихотворца бездарного, но с «затаенными» мыслями; в кружке молодые, семнадцатилетние малые хитро и мудрено толкуют о женщинах и
любви, а перед женщинами молчат или говорят с ними, словно с книгой, — да и о чем говорят!
Они вытерпели крест твой, они вытерпели десятки лет голодной и нагой пустыни, питаясь акридами и кореньями, — и уж, конечно, ты можешь с гордостью указать на этих детей свободы, свободной
любви, свободной и великолепной жертвы их
во имя твое.
Во имя свободы человек может пожертвовать
любовью,
во имя социальной справедливости может пожертвовать свободой,
во имя жалости может пожертвовать научным призванием и т. д.
Во имя этой
любви,
во имя припадания к лону матери отвергалось в России рыцарское начало.
Здесь дан недосягаемый идеал религиозной праведности, добродетели не ради кантовского «добра», но для Бога, не
во имя мертвого долга, но всецело из
любви к Творцу и заповедям Его.
Творение есть акт не только всемогущества и премудрости Божией, но и жертвоприносящей
любви, он совершается ради наслаждения бытием «другого», становящегося,
во имя тварного «добро зело», безграничной
любви к творению.
Любовь, которой пожертвовали и которую подавили
во имя свободы или жалости, идет в глубину и приобретает особый смысл.
Меня пленяла жертва
любовью во имя свободы, как пленяла и свобода самой
любви.
Нельзя отказаться от
любви, от права и свободы
любви во имя долга, закона,
во имя мнения общества и его норм, но можно отказаться
во имя жалости и свободы.
Бог присутствует не в
имени Божьем, не в магическом действии, не в силе этого мира, а
во всяческой правде, в истине, красоте,
любви, свободе, героическом акте.
Бог — Творец этого мира, отрицается
во имя справедливости и
любви.
Здесь она называла его ласковыми
именами, здесь она улыбалась ему
во сне и, протягивая руки, шептала слова
любви.
— А в Кирилловой книге [Кириллова книга — изданный в 1644 году в Москве сборник статей, направленных против католической церкви; название получил по первой статье сборника, связанной с
именем Кирилла Иерусалимского.] сказано, — отозвался из угла скитский старец: — «Да не будем к тому младенцы умом, скитающися
во всяком ветре учения,
во лжи человеческой, в коварстве козней льщения. Блюдем истинствующие в
любви».
У нас един пастырь, а мы его овцы,
Си́лен все нам дати, си́лен и отняти,
Мы его не видим, а глас его слышим:
«Заповедь блюдите, в
любви все ходите,
Во Христово
имя везде собирайтесь.
Но и с этим чисто польским придатком они все-таки вызывали
во мне лично симпатию за свою
любовь к родине, за горячее и стойкое отстаивание своей национально-духовной независимости, которое недаром доставило им
имя"народа-мученика".
Бог Отец потому и творит мир, что у Него есть Сын, что в Нем пребывает бесконечная
Любовь:
во имя Сына.
Во имя грядущего льется здесь кровь,
Здесь нет настоящего, — к черту
любовь!
— Кажется в этом-то меня упрекнуть нельзя. Я доказал эту мою
любовь. Слишком, даже чересчур много жертв принес я и приношу
во имя этой науки… — ответил он.
Но и наоборот, человек может пожертвовать несомненной ценностью своей свободы и своего дела в мире, ценностью семьи и ценностью сострадания к людям
во имя бесконечной ценности
любви.
Законническая этика решает вопрос очень просто: если происходит столкновение нравственного долга с
любовью, хотя бы и обладающей высшей ценностью, то нужно пожертвовать
любовью во имя нравственного долга, если происходит столкновение ценности чисто нравственной с творческим призванием в познании или искусстве, то нужно пожертвовать творческим призванием
во имя ценности чисто нравственной.
Фанатик
любви может совершать величайшие злодеяния и насилия
во имя идеи
любви, вытеснившей свободу, справедливость, познание и т. д.
Любовь ко всему живущему, ко всякому существу, превышающая
любовь к отвлеченной идее, и есть борьба со смертью
во имя вечной жизни.
Слишком дорожащий жизнью и избегающий смерти бежит от рока
любви, жертвует ею
во имя иных задач жизни.
Но нельзя жертвовать
любовью к ближнему, к живому существу, к Божьему творению
во имя совершенно отвлеченных идей справедливости, красоты, истины, человечества и пр.
И
во имя этой отвлеченной
любви люди готовы принести в жертву ближних, живого человека.
И необходимо побеждать в себе злую волю к отрицанию ересей и обличению еретиков
во имя полноты Божественной истины,
во имя общения с Богом,
во имя свободы и
любви.
Человек иногда жертвует
любовью, в которой видит величайшую ценность и благо,
во имя ценности другого порядка,
во имя сохранения особенным образом понятой свободы,
во имя семейных привязанностей,
во имя жалости к другим людям, страдающим от этой
любви.
Для человека Бог есть цель, предмет его
любви, тот,
во имя кого он совершает творческие акты.
Тогда она требует отречения и жертвы всяким творческим вдохновением, хотя бы то было вдохновение
любви к ближнему,
во имя отвлеченной идеи личного совершенства и богопослушания.
Но жертва
любовью, подавление ее в себе
во имя творчества может явиться источником человеческого творчества.
Невозможно и не должно отказаться от
любви во имя долга, социального и религиозного, это рабье требование, отказаться можно только
во имя свободы или
во имя жалости, то есть другой
любви же.
Как они смеялись над ним! Как весело провели они эти полчаса, в продолжение которых Тейтч, на ломаном немецком языке, объяснял, как сладко любить отечество и как сильна может быть эта
любовь! И что всего замечательнее: они смеялись
во имя той же самой"
любви к отечеству",
именем которой и Тейтч посылал им в лицо свои укоры!
«Сколько можно сделать общего добра всему народу, влияя на человека, в руки которого доверием государя вручена судьба этого народа, — продолжала мечтать она далее, — я буду мать сирот, защитница обиженных и угнетенных, мое
имя будут благословлять
во всей России, оно попадет в историю, и не умрет в народных преданиях, окруженное ореолом
любви и уважения».
В
любви — дерзновенная жертва
во имя воли высшей.
И, прежде всего, оправданна жертва безопасностью и благоустройством
во имя абсолютных прав
любви.
Нет жизненной жертвы, которая не была бы оправданна
во имя подлинной
любви.
Подлинная
любовь иного мира,
любовь, творящая вечность, исключает возможность сексуального акта, преодолевает его
во имя иного соединения.
Ревность отрицает космическую природу
любви, ее связь с мировой гармонией
во имя индивидуалистической буржуазной собственности.
И ей казалось, что сам Христос, которого она всегда любила смутной
любовью — сложным чувством, где страх был тесно связан с надеждой и умиление с печалью, — Христос теперь стал ближе к ней и был уже иным — выше и виднее для нее, радостнее и светлее лицом, — точно он, в самом деле, воскресал для жизни, омытый и оживленный горячею кровью, которую люди щедро пролили
во имя его, целомудренно не возглашая
имени несчастного друга людей.
Вера в чудеса, подтверждающая, по их мнению, истинность исповедания, была главное, вера же в самое учение Христа была дело второстепенное, часто и вовсе забытое или непонимаемое, как, например, это видно в Деяниях же, из казни Анании
во имя Христа, учителя
любви, прощения.
Учение о непротивлении злу насилием не есть какой-либо новый закон, а есть только указание на неправильно допускаемое людьми отступление от закона
любви, есть только указание на то, что всякое допущение насилия против ближнего,
во имя ли возмездия или предполагаемого избавления себя или ближнего от зла, несовместимо с
любовью.
Учение о непротивлении злу насилием не есть какой-либо новый закон, а есть только указание на неправильно допускаемое людьми отступление от закона
любви, есть только указание на то, что всякое допущение насилия против ближнего,
во имя ли возмездия и предполагаемого избавления себя или ближнего от зла, несовместимо с
любовью.
Если человек решает, что ему лучше воздержаться от требований настоящей самой малой
любви во имя другой будущей большей
любви, то он обманывает или себя, или других и никого не любит, кроме себя одного.
— Вздор, — отвечала я, — вот ради Ирочки-то я и пойду туда. Ведь я ничего еще не сделала, чтобы доказать ей, что я ничего не боюсь, и заслужить ее
любовь. Ну, вот пусть это и будет моим подвигом
во имя ее. И ты не мешай мне, пожалуйста, Люда!
Бутон…пошел вон!.. Я знаю, двадцать лет я с вами и слышу только эту фразу или — молчи, Бутон! И я привык. Вы меня любите, мэтр, и
во имя этой
любви умоляю коленопреклоненно — не доигрывайте спектакль, а бегите — карета готова.
И вот нежное, воздушно-трепетное, светлое чувство, не укладывающееся ни в слово, ни в мысль, превращается в засушенный препарат — черствый, серый, легко ощупываемый и безнадежно мертвый. И
во имя той именно
любви, которую Толстой проповедует, хочется протестовать против него и к нему же приложить его же слова...
— Вот. В том и ужас, что другого пути нет. Миром, добром,
любовью ничего нельзя добиться. Нужно идти через грязь и кровь, хотя бы сердце разорвалось. И только помнить,
во имя чего идешь. А вы помнили, — иначе бы все это вас не мучило. И нужно помнить, и не нужно делать бессмысленных жестокостей, как многие у нас. Потому что голова кружилась от власти и безнаказанности. А смерть, — ну, что же, что смерть!
Между тем интрига
любви идет своим чередом, правильно, с тонкой психологической верностью, которая
во всякой другой пьесе, лишенной прочих колоссальных грибоедовских красот, могла бы сделать автору
имя.