Неточные совпадения
— Да что в самом деле… как будто точно сурьезное дело; да я в другом
месте нипочем
возьму. Еще мне всякий
с охотой сбудет их, чтобы только поскорей избавиться. Дурак разве станет держать их при себе и платить за них подати!
— Да так-с! Ужасные бестии эти азиаты! Вы думаете, они помогают, что кричат? А черт их разберет, что они кричат? Быки-то их понимают; запрягите хоть двадцать, так коли они крикнут по-своему, быки всё ни
с места… Ужасные плуты! А что
с них
возьмешь?.. Любят деньги драть
с проезжающих… Избаловали мошенников! Увидите, они еще
с вас
возьмут на водку. Уж я их знаю, меня не проведут!
Раскольников встал
с места и
взял фуражку. Порфирий Петрович тоже встал.
Он тотчас же пошел прямо к делу, встал
с места и
взял фуражку.
Поэтому она беспрекословно, даже
с некоторою радостью, согласилась на предложение Штольца
взять его на воспитание, полагая, что там его настоящее
место, а не тут, «в черноте»,
с грязными ее племянниками, детками братца.
Когда он подрос, отец сажал его
с собой на рессорную тележку, давал вожжи и велел везти на фабрику, потом в поля, потом в город, к купцам, в присутственные
места, потом посмотреть какую-нибудь глину, которую
возьмет на палец, понюхает, иногда лизнет, и сыну даст понюхать, и объяснит, какая она, на что годится. Не то так отправятся посмотреть, как добывают поташ или деготь, топят сало.
— Il ne fallait pas danser, si vous ne savez pas! [Не нужно было танцевать, если не умеешь! (фр.)] — сказал сердитый голос папа над моим ухом, и, слегка оттолкнув меня, он
взял руку моей дамы, прошел
с ней тур по-старинному, при громком одобрении зрителей, и привел ее на
место. Мазурка тотчас же кончилась.
Чувство умиления,
с которым я слушал Гришу, не могло долго продолжаться, во-первых, потому, что любопытство мое было насыщено, а во-вторых, потому, что я отсидел себе ноги, сидя на одном
месте, и мне хотелось присоединиться к общему шептанью и возне, которые слышались сзади меня в темном чулане. Кто-то
взял меня за руку и шепотом сказал: «Чья это рука?» В чулане было совершенно темно; но по одному прикосновению и голосу, который шептал мне над самым ухом, я тотчас узнал Катеньку.
Да вот, например: другой на его
месте тянул бы да тянул
с своих родителей; а у нас, поверите ли? он отроду лишней копейки не
взял, ей-богу!
Он подошел к голове лошади,
взял ее за узду и сдернул
с места.
— Здесь не
место с вами объясняться, — не без волнения возразил главный конторщик, — да и не время. Только я, признаюсь, одному удивляюсь:
с чего вы
взяли, что я вас погубить желаю или преследую? Да и как, наконец, могу я вас преследовать? Вы не у меня в конторе состоите.
Дома его ждал толстый конверт
с надписью почерком Лидии; он лежал на столе, на самом видном
месте. Самгин несколько секунд рассматривал его, не решаясь
взять в руки, стоя в двух шагах от стола. Потом, не сходя
с места, протянул руку, но покачнулся и едва не упал, сильно ударив ладонью по конверту.
— Состязание жуликов. Не зря, брат, московские жулики славятся. Как Варвару нагрели
с этой идиотской закладной, черт их души
возьми! Не брезглив я, не злой человек, а все-таки, будь моя власть, я бы половину московских жителей в Сибирь перевез, в Якутку, в Камчатку, вообще — в глухие
места. Пускай там, сукины дети, жрут друг друга — оттуда в Европы никакой вопль не долетит.
— На кой черт надо помнить это? — Он выхватил из пазухи гранки и высоко взмахнул ими. — Здесь идет речь не о временном союзе
с буржуазией, а о полной, безоговорочной сдаче ей всех позиций критически мыслящей разночинной интеллигенции, — вот как понимает эту штуку рабочий, приятель мой, эсдек, большевичок… Дунаев. Правильно понимает. «Буржуазия, говорит, свое
взяла, у нее конституция есть, а — что выиграла демократия, служилая интеллигенция?
Место приказчика у купцов?» Это — «соль земли» в приказчики?
Явился слуга со счетом, Самгин поцеловал руку женщины, ушел, затем, стоя посредине своей комнаты, закурил, решив идти на бульвары. Но, не сходя
с места, глядя в мутно-серую пустоту за окном, над крышами, выкурил всю папиросу, подумал, что, наверное, будет дождь, позвонил, спросил бутылку вина и
взял новую книгу Мережковского «Грядущий хам».
Поставив Клима впереди себя, он растолкал его телом студентов, а на свободном
месте взял за руку и повел за собою. Тут Самгина ударили чем-то по голове. Он смутно помнил, что было затем, и очнулся, когда Митрофанов
с полицейским усаживали его в сани извозчика.
Самгин
взял лампу и, нахмурясь, отворил дверь, свет лампы упал на зеркало, и в нем он увидел почти незнакомое, уродливо длинное, серое лицо,
с двумя темными пятнами на
месте глаз, открытый, беззвучно кричавший рот был третьим пятном. Сидела Варвара, подняв руки, держась за спинку стула, вскинув голову, и было видно, что подбородок ее трясется.
В следующую речь Стародума Простаков
с сыном, вышедшие из средней двери, стали позади Стародума. Отец готов его обнять, как скоро дойдет очередь, а сын подойти к руке. Еремеевна
взяла место в стороне и, сложа руки, стала как вкопанная, выпяля глаза на Стародума,
с рабским подобострастием.
Я подержал чашку
с рисом в руках и поставил на свое
место. «Вот в этой что?» — думал я, открывая другую чашку: в ней была какая-то темная похлебка; я
взял ложку и попробовал — вкусно, вроде наших бураков, и коренья есть.
На набережной я увидел множество крупных красных насекомых, которые перелетали
с места на
место: мне хотелось
взять их несколько и принести Гошкевичу.
«А что, если б у японцев
взять Нагасаки?» — сказал я вслух, увлеченный мечтами. Некоторые засмеялись. «Они пользоваться не умеют, — продолжал я, — что бы было здесь, если б этим портом владели другие? Посмотрите, какие
места! Весь Восточный океан оживился бы торговлей…» Я хотел развивать свою мысль о том, как Япония связалась бы торговыми путями, через Китай и Корею,
с Европой и Сибирью; но мы подъезжали к берегу. «Где же город?» — «Да вот он», — говорят. «Весь тут? за мысом ничего нет? так только-то?»
Визг этот как будто разбудил артиллериста. Он сорвался
с места и побежал к пушкам. Он повернул хобот, прилег к пушке, прицелился и
взял фитиль.
Приехали люди на остров, где было много дорогих каменьев. Люди старались найти больше; они мало ели, мало спали, а все работали. Один только из них ничего не делал, а сидел на
месте, ел, пил и спал. Когда стали собираться домой, они разбудили этого человека и сказали: «Ты
с чем же домой поедешь?» Он
взял поднял горсть земли под ногами и положил в сумку.
— Не беспокойтесь, прошу вас, — привстал вдруг
с своего
места на свои хилые ноги старец и,
взяв за обе руки Петра Александровича, усадил его опять в кресла. — Будьте спокойны, прошу вас. Я особенно прошу вас быть моим гостем, — и
с поклоном, повернувшись, сел опять на свой диванчик.
— В таком случае вот и стул-с, извольте
взять место-с. Это в древних комедиях говорили: «Извольте
взять место»… — и штабс-капитан быстрым жестом схватил порожний стул (простой мужицкий, весь деревянный и ничем не обитый) и поставил его чуть не посредине комнаты; затем, схватив другой такой же стул для себя, сел напротив Алеши, по-прежнему к нему в упор и так, что колени их почти соприкасались вместе.
Маслова достала из калача же деньги и подала Кораблевой купон. Кораблева
взяла купон, посмотрела и, хотя не знала грамоте, поверила всё знавшей Хорошавке, что бумажка эта стоит 2 рубля 50 копеек, и полезла к отдушнику за спрятанной там склянкой
с вином. Увидав это, женщины — не-соседки по нарам — отошли к своим
местам. Маслова между тем вытряхнула пыль из косынки и халата, влезла на нары и стала есть калач.
В трактире он сошелся
с таким же, как он, еще прежде лишившимся
места и сильно пившим слесарем, и они вдвоем ночью, пьяные, сломали замок и
взяли оттуда первое, что попалось.
— Я знаю это дело. Как только я взглянул на имена, я вспомнил об этом несчастном деле, — сказал он,
взяв в руки прошение и показывая его Нехлюдову. — И я очень благодарен вам, что вы напомнили мне о нем. Это губернские власти переусердствовали… — Нехлюдов молчал,
с недобрым чувством глядя на неподвижную маску бледного лица. — И я сделаю распоряженье, чтобы эта мера была отменена и люди эти водворены на
место жительства.
Молодой человек, так же добродушно улыбаясь, как и сама Лидия, поздоровался
с гостем и, когда Нехлюдов сел на его
место,
взял себе стул от окна и сел рядом. Из другой двери вышел еще белокурый гимназист лет 16 и молча сел на подоконник.
Еще не успели за ним затворить дверь, как опять раздались всё те же бойкие, веселые звуки, так не шедшие ни к
месту, в котором они производились, ни к лицу жалкой девушки, так упорно заучивавшей их. На дворе Нехлюдов встретил молодого офицера
с торчащими нафабренными усами и спросил его о помощнике смотрителя. Это был сам помощник. Он
взял пропуск, посмотрел его и сказал, что по пропуску в дом предварительного заключения он не решается пропустить сюда. Да уж и поздно..
Райский сбросил было долой гору наложенных одна на другую мягких подушек и
взял с дивана одну жесткую, потом прогнал Егорку, посланного бабушкой раздевать его. Но бабушка переделала опять по-своему: велела положить на свое
место подушки и воротила Егора в спальню Райского.
Райский сунул письмо в ящик, а сам,
взяв фуражку, пошел в сад, внутренне сознаваясь, что он идет взглянуть на
места, где вчера ходила, сидела, скользила, может быть, как змея,
с обрыва вниз, сверкая красотой, как ночь, — Вера, все она, его мучительница и идол, которому он еще лихорадочно дочитывал про себя — и молитвы, как идеалу, и шептал проклятия, как живой красавице, кидая мысленно в нее каменья.
Она сидела в своей красивой позе, напротив большого зеркала, и молча улыбалась своему гостю, млея от удовольствия. Она не старалась ни приблизиться, ни
взять Райского за руку, не приглашала сесть ближе, а только играла и блистала перед ним своей интересной особой, нечаянно показывала «ножки» и
с улыбкой смотрела, как действуют на него эти маневры. Если он подходил к ней, она прилично отодвигалась и давала ему подле себя
место.
Решено было, что до рассвета кабан останется на
месте, а
с собой мы
возьмем только печень, сердце и почки животного.
Биваком мы встали на
месте охоты. Часть мяса мы решили
взять с собой, а остальное передать местным жителям.
К рассвету он, по-видимому, устал. Тогда я забылся крепким сном. В 9 часов я проснулся и спросил про кабанов. После нашего ухода кабаны все-таки пришли на пашню и потравили остальную кукурузу начисто. Китаец был очень опечален. Мы
взяли с собой только одного кабана, а остальных бросили на
месте.
Тут только мы заметили, что к лежбищу ни
с какой стороны подойти было нельзя. Справа и слева оно замыкалось выдающимися в море уступами, а со стороны суши были отвесные обрывы 50 м высотой. К сивучам можно было только подъехать на лодке. Убитого сивуча
взять с собой мы не могли; значит, убили бы его зря и бросили бы на
месте.
А главное в том, что он порядком установился у фирмы, как человек дельный и оборотливый, и постепенно забрал дела в свои руки, так что заключение рассказа и главная вкусность в нем для Лопухова вышло вот что: он получает
место помощника управляющего заводом, управляющий будет только почетное лицо, из товарищей фирмы,
с почетным жалованьем; а управлять будет он; товарищ фирмы только на этом условии и
взял место управляющего, «я, говорит, не могу, куда мне», — да вы только
место занимайте, чтобы сидел на нем честный человек, а в дело нечего вам мешаться, я буду делать», — «а если так, то можно,
возьму место», но ведь и не в этом важность, что власть, а в том, что он получает 3500 руб. жалованья, почти на 1000 руб. больше, чем прежде получал всего и от случайной черной литературной работы, и от уроков, и от прежнего
места на заводе, стало быть, теперь можно бросить все, кроме завода, — и превосходно.
Послушай меня и сделай вот что: что есть у тебя дороже всего, то
возьми и брось куда-нибудь в такое
место, чтобы не попалось людям, И тогда у тебя будет счастье вперемежку
с несчастьем».
Собрался народ, принесли три ковриги хлеба. Родня стала расставлять столы и покрывать скатертями. Потом принесли скамейки и ушат
с водой. И все сели по
местам. Когда приехал священник, кум
с кумой стали впереди, а позади стала тетка Акулина
с мальчиком. Стали молиться. Потом вынули мальчика, и священник
взял его и опустил в воду. Я испугался и закричал: «Дай мальчика сюда!» Но бабушка рассердилась на меня и сказала: «Молчи, а то побью».
Я ему заметил, что в Кенигсберге я спрашивал и мне сказали, что
места останутся, кондуктор ссылался на снег и на необходимость
взять дилижанс на полозьях; против этого нечего было сказать. Мы начали перегружаться
с детьми и
с пожитками ночью, в мокром снегу. На следующей станции та же история, и кондуктор уже не давал себе труда объяснять перемену экипажа. Так мы проехали
с полдороги, тут он объявил нам очень просто, что «нам дадут только пять
мест».
Пока оно было в несчастном положении и соединялось
с светлой закраиной аристократии для защиты своей веры, для завоевания своих прав, оно было исполнено величия и поэзии. Но этого стало ненадолго, и Санчо Панса, завладев
местом и запросто развалясь на просторе, дал себе полную волю и потерял свой народный юмор, свой здравый смысл; вульгарная сторона его натуры
взяла верх.
Не успел я осмотреться на новом
месте, приехали бабушка и мать
с ребенком, вотчима прогнали
с завода за то, что он обирал рабочих, но он съездил куда-то, и его тотчас
взяли на вокзал кассиром по продаже билетов.
Мул, которого
взяли с собой Аринин и Сабитов, оказался
с ленцой, вследствие чего стрелки постоянно от нас отставали. Из-за этого мы
с Дерсу должны были часто останавливаться и поджидать их. На одном из привалов мы условились
с ними, что в тех
местах, где тропы будут разделяться, мы будем ставить сигналы. Они укажут им направление, которого надо держаться. Стрелки остались поправлять седловку, а мы пошли дальше.
Была пора устраиваться на ночь. Чжан Бао и Чан Лин не хотели располагаться рядом
с мертвецами.
Взяв свои котомки, мы отошли еще полкилометра и, выбрав на берегу речки
место поровнее, стали биваком.
Никто, кажется, не подумал даже, что могло бы быть, если бы Альфонс Богданыч в одно прекрасное утро
взял да и забастовал, то есть не встал утром
с пяти часов, чтобы несколько раз обежать целый дом и обругать в несколько приемов на двух диалектах всю прислугу; не пошел бы затем в кабинет к Ляховскому, чтобы получить свою ежедневную порцию ругательств, крика и всяческого неистовства, не стал бы сидеть ночи за своей конторкой во главе двадцати служащих, которые, не разгибая спины, работали под его железным началом, если бы, наконец, Альфонс Богданыч не обладал счастливой способностью являться по первому зову, быть разом в нескольких
местах, все видеть, и все слышать, и все давить, что попало к нему под руку.
—
Взять теперешних ваших опекунов: Ляховский — тот давно присосался, но поймать его ужасно трудно; Половодов еще только присматривается, нельзя ли сорвать свою долю. Когда я был опекуном, я из кожи лез, чтобы, по крайней мере, привести все в ясность; из-за этого и
с Ляховским рассорился, и опеку оставил, а на мое
место вдруг назначают Половодова. Если бы я знал… Мне хотелось припугнуть Ляховского, а тут вышла вон какая история. Кто бы этого мог ожидать? Погорячился, все дело испортил.
— Пустяки?! это пустяки?! — возопил Ляховский, вскакивая
с места с такой стремительностью, точно что его подбросило. — В таком случае что, по-вашему, не пустяки… а? Третьего дня
взял новую метлу, а сегодня опять новая.
— Настасья Филипповна, полно, матушка, полно, голубушка, — не стерпела вдруг Дарья Алексеевна, — уж коли тебе так тяжело от них стало, так что смотреть-то на них! И неужели ты
с этаким отправиться хочешь, хоть и за сто бы тысяч! Правда, сто тысяч, ишь ведь! А ты сто тысяч-то
возьми, а его прогони, вот как
с ними надо делать; эх, я бы на твоем
месте их всех… что в самом-то деле!
Вошли вдруг Ганя и Птицын; Нина Александровна тотчас замолчала. Князь остался на стуле подле нее, а Варя отошла в сторону; портрет Настасьи Филипповны лежал на самом видном
месте, на рабочем столике Нины Александровны, прямо перед нею. Ганя, увидев его, нахмурился,
с досадой
взял со стола и отбросил на свой письменный стол, стоявший в другом конце комнаты.