Неточные совпадения
— Не обманывай, рыцарь, и себя и меня, — говорила она, качая тихо прекрасной головой своей, — знаю и, к
великому моему горю, знаю слишком хорошо, что тебе нельзя любить меня; и знаю я, какой долг и завет твой: тебя зовут
отец, товарищи, отчизна, а мы — враги тебе.
Упоминалось о том, что Бог сотворил жену из ребра Адама, и «сего ради оставит человек
отца и матерь и прилепится к жене, будет два в плоть едину» и что «тайна сия
велика есть»; просили, чтобы Бог дал им плодородие и благословение, как Исааку и Ревекке, Иосифу, Моисею и Сепфоре, и чтоб они видели сыны сынов своих.
Намеднись
отец Алексей, священник, стал меня причащать, да и говорит: «Тебя, мол, исповедовать нечего: разве ты в твоем состоянии согрешить можешь?» Но я ему ответила: «А мысленный грех, батюшка?» — «Ну, — говорит, а сам смеется, — это грех не
великий».
— Да притом, — продолжал он, — и мужики-то плохие, опальные. Особенно там две семьи; еще батюшка покойный, дай Бог ему царство небесное, их не жаловал, больно не жаловал. А у меня, скажу вам, такая примета: коли
отец вор, то и сын вор; уж там как хотите… О, кровь, кровь —
великое дело! Я, признаться вам откровенно, из тех-то двух семей и без очереди в солдаты отдавал и так рассовывал — кой-куды; да не переводятся, что будешь делать? Плодущи, проклятые.
Стародум. Ему многие смеются. Я это знаю. Быть так.
Отец мой воспитал меня по-тогдашнему, а я не нашел и нужды себя перевоспитывать. Служил он Петру
Великому. Тогда один человек назывался ты, а не вы. Тогда не знали еще заражать людей столько, чтоб всякий считал себя за многих. Зато нонче многие не стоят одного.
Отец мой у двора Петра
Великого…
Получив письмо от генерала, он довольно искусным образом выпроводил Василису Егоровну, сказав ей, будто бы
отец Герасим получил из Оренбурга какие-то чудные известия, которые содержит в
великой тайне.
А давно ли, мощною рукою
За обиды наши покарав,
Это зло
великою грозою
Усыпил
отец их Святослав!
Лишь только вышли за бар, в открытое море, Гошкевич отдал обычную свою дань океану; глядя на него, то же сделал, с
великим неудовольствием,
отец Аввакум. Из неморяков меня только одного ни разу не потревожила морская болезнь: я не испытал и не понял ее.
— Где ты мог это слышать? Нет, вы, господа Карамазовы, каких-то
великих и древних дворян из себя корчите, тогда как
отец твой бегал шутом по чужим столам да при милости на кухне числился. Положим, я только поповский сын и тля пред вами, дворянами, но не оскорбляйте же меня так весело и беспутно. У меня тоже честь есть, Алексей Федорович. Я Грушеньке не могу быть родней, публичной девке, прошу понять-с!
Отцы и учители, берегите веру народа, и не мечта сие: поражало меня всю жизнь в
великом народе нашем его достоинство благолепное и истинное, сам видел, сам свидетельствовать могу, видел и удивлялся, видел, несмотря даже на смрад грехов и нищий вид народа нашего.
— Поган есмь, а не свят. В кресла не сяду и не восхощу себе аки идолу поклонения! — загремел
отец Ферапонт. — Ныне людие веру святую губят. Покойник, святой-то ваш, — обернулся он к толпе, указывая перстом на гроб, — чертей отвергал. Пурганцу от чертей давал. Вот они и развелись у вас, как пауки по углам. А днесь и сам провонял. В сем указание Господне
великое видим.
Кроткий
отец иеромонах Иосиф, библиотекарь, любимец покойного, стал было возражать некоторым из злословников, что «не везде ведь это и так» и что не догмат же какой в православии сия необходимость нетления телес праведников, а лишь мнение, и что в самых даже православных странах, на Афоне например, духом тлетворным не столь смущаются, и не нетление телесное считается там главным признаком прославления спасенных, а цвет костей их, когда телеса их полежат уже многие годы в земле и даже истлеют в ней, «и если обрящутся кости желты, как воск, то вот и главнейший знак, что прославил Господь усопшего праведного; если же не желты, а черны обрящутся, то значит не удостоил такого Господь славы, — вот как на Афоне, месте
великом, где издревле нерушимо и в светлейшей чистоте сохраняется православие», — заключил
отец Иосиф.
Вот что спрошу: справедливо ли,
отец великий, то, что в Четьи-Минеи повествуется где-то о каком-то святом чудотворце, которого мучили за веру, и когда отрубили ему под конец голову, то он встал, поднял свою голову и «любезно ее лобызаше», и долго шел, неся ее в руках, и «любезно ее лобызаше».
Что всего более поразило бедного монашка, так это то, что
отец Ферапонт, при несомненном
великом постничестве его и будучи в столь преклонных летах, был еще на вид старик сильный, высокий, державший себя прямо, несогбенно, с лицом свежим, хоть и худым, но здоровым.
Прочти им, а деткам особенно, о том, как братья продали в рабство родного брата своего, отрока милого, Иосифа, сновидца и пророка
великого, а
отцу сказали, что зверь растерзал его сына, показав окровавленную одежду его.
Я спрашивал сейчас: что такое
отец, и воскликнул, что это
великое слово, драгоценное наименование.
Монашек обдорский был прежде всего за пост, а такому
великому постнику, как
отец Ферапонт, не дивно было и «чудная видети».
— Ах ты! Экой! Не сказал вчера… ну да все равно и сейчас уладим. Сделай ты мне милость
великую,
отец ты мой родной, заезжай в Чермашню. Ведь тебе с Воловьей станции всего только влево свернуть, всего двенадцать каких-нибудь версточек, и вот она, Чермашня.
Господа присяжные, что такое
отец, настоящий
отец, что это за слово такое
великое, какая страшно
великая идея в наименовании этом?
Это
великое ожидание верующих, столь поспешно и обнаженно выказываемое и даже с нетерпением и чуть не с требованием, казалось
отцу Паисию несомненным соблазном, и хотя еще и задолго им предчувствованным, но на самом деле превысившим его ожидания.
Встречаясь со взволнованными из иноков,
отец Паисий стал даже выговаривать им: «Таковое и столь немедленное ожидание чего-то
великого, — говорил он, — есть легкомыслие, возможное лишь между светскими, нам же неподобающее».
Старец этот,
отец Ферапонт, был тот самый престарелый монах,
великий постник и молчальник, о котором мы уже и упоминали как о противнике старца Зосимы, и главное — старчества, которое и считал он вредным и легкомысленным новшеством.
— Помни, юный, неустанно, — так прямо и безо всякого предисловия начал
отец Паисий, — что мирская наука, соединившись в
великую силу, разобрала, в последний век особенно, все, что завещано в книгах святых нам небесного, и после жестокого анализа у ученых мира сего не осталось изо всей прежней святыни решительно ничего.
— Совершенно обратно изволите понимать! — строго проговорил
отец Паисий, — не церковь обращается в государство, поймите это. То Рим и его мечта. То третье диаволово искушение! А, напротив, государство обращается в церковь, восходит до церкви и становится церковью на всей земле, что совершенно уже противоположно и ультрамонтанству, и Риму, и вашему толкованию, и есть лишь
великое предназначение православия на земле. От Востока звезда сия воссияет.
— Да и не надо вовсе-с. В двенадцатом году было на Россию
великое нашествие императора Наполеона французского первого,
отца нынешнему, и хорошо, кабы нас тогда покорили эти самые французы: умная нация покорила бы весьма глупую-с и присоединила к себе. Совсем даже были бы другие порядки-с.
Эриугена посвящает чрезвычайно много места и внимания вопросу о творении из ничего (стараясь привлечь на свою сторону и восточных
отцов церкви, как-то: св. Василия
Великого, Григория Нисского, Максима Исповедника, Дионисия Ареопагита, в таких суждениях, в которых они подают повод к подобному перетолкованию, не будучи действительно повинны в имманентизме).
Отцы церкви (т. наз. каппадокийцы) [Капподокийские
отцы церкви (Капподокия — область в Малой Азии) — восточные богословы ГУ в.: Григорий Назианзин (Богослов), Василий
Великий, Григорий Нисский — систематизаторы христианского вероучения, разрабатывавшие в основном проблемы «христологии» (три ипостаси, божественная сущность и т. п.).
Такому направлению следуют уже во II веке Климент Александрийский и Ориген, в IV веке оно становится господствующим у
отцов церкви: св. Афанасия
Великого, Василия
Великого и Григория Нисского [Ср.: Леонид Писарев.
«Сущность Божия для природы человеческой недомыслима и совершенно неизреченна» [Творения иже во святых
отца нашего св. Василия
Великого.
Я знавал еще в молодости два-три образчика этих фанатиков рабства, о которых со вздохом говорят восьмидесятилетние помещики, повествуя о их неусыпной службе, о их
великом усердии и забывая прибавить, чем их
отцы и они сами платили за такое самоотвержение.
В нужде, в работе, лишенные теплой одежды, а иногда насущного хлеба, они умели выходить, вскормить целую семью львенков;
отец передал им неукротимый и гордый дух свой, веру в себя, тайну
великих несчастий, он воспитал их примером, мать — самоотвержением и горькими слезами.
Оказалось, что мой крестный
отец и муж моей тети, генерал свиты Его Величества светлейший князь Н.П. Лопухин-Демидов сказал
великому князю Владимиру Александровичу, с которым был близок, что племянника его жены и его крестного сына сослали в Вологодскую губернию, возмущался этим и просил, чтобы меня перевели на юг.
— Верно, все верно говоришь, только кровь-то в нас
великое дело, Николай Иваныч. Уж ее, брат, не обманешь, она всегда скажется… Ну, опять и то сказать, что бывают детки ни в мать, ни в
отца. Только я тебе одно скажу, Николай Иваныч: не отдам за тебя Верочки, пока ты не бросишь своей собачьей должности…
И вот с самого
великого собора, бывшего без малого месяц тому назад, она совсем изменилась: не принимает участья ни на святом кругу, ни за столом, сидит взаперти, тоскует, грустит и просится к
отцу домой.
Настал час
великого собора. Стемнело. Утомленные цело-дневным жнитвом, крестьяне спать полегли. И
отец Прохор спит со своей семьей. Спит село, одни собаки настороже.
Тогда будет на небесах
великая радость,
Отец Небесный ведь не столько радуется о девяноста девяти овцах, мирно пасущихся на спасительной его пажити, как об одной заблудившей и к нему возвратившейся.
Парнишка не унимался, хоть и
отец его с матерью утешали и приказывали не реветь, а в церковь идти да за
великую благодать Богу помолиться. Насильно увели мальчугана с погоста.
Сим самонужнейшим с нарочитою штафетой письмом спешу почтеннейше вашей милости донести, что в препорученных делах тружусь со всяким моим усердием паче всякие меры, только в деньгах объявляется
велика недостача, и о том я уж два раза отписывал вам,
отец наш и
великий благодетель, Марко Данилыч.
Открою я тебе,
отец,
великое Божие дело, утешу, ублажу, в сердце благодать вложу!
— Не моги роптать,
отец Анатолий, — внушительно сказал ему Израиль. — Воля святого владыки. Он лучше нас знает, что нам потребно и что излишне. Всякое дело от
великого до малого по его рассуждению строится, и нам судить об его воле не подобает.
— Хвост-от
велик у меня, Марко Данилыч, — сказала она. — Две вот со мной, да две на квартире, да Гришенька, хоть и у
отца в лавке, а все ж надо и за ним присмотреть.
— С
великим моим удовольствием, — отозвался Петр Степаныч. Скромно, вежливо поклонился он сначала
отцу, потом дочери и скрылся в толпе.
На первой неделе
Великого поста
отец говел вместе с тетеньками-сестрицами. В чистый понедельник до усадьбы доносился звон маленького церковного колокола, призывавший к часам и возвещавший конец пошехонскому раздолью…
В нашем доме в
Великий пост не подается на стол скоромного, а
отец кушает исключительно грибное и только в Благовещенье да в Вербное воскресенье позволяет себе рыбу.
— То-то, смотри, не облапошил бы он тебя, — сказал Колышкин. — Про этот Красноярский скит нехорошая намолвка пошла — бросить бы тебе этого игумна… Ну его совсем!.. Бывает, что одни уста и теплом и холодом дышат, таков, сдается мне, и твой
отец Михаил… По нонешнему времени завсегда надо опаску держать — сам знаешь, что от малого опасенья живет
великое спасенье… Кинь ты этого игумна — худа не посоветую.
Из семейных о провинности Матрены Максимовны никто не узнал, кроме матери.
Отцу Платонида побоялась сказать — крутой человек, насмерть забил бы родную дочь, а сам бы пошел шагать за бугры уральские, за
великие реки сибирские… Да и самой матери Платониде досталось бы, пожалуй, на калачи.
Опять же одна дочь у
отца, а капиталы у него
великие.
Патап Максимыч был истый великорус: набожник, ревностный к вере
отцов богомольник, но
великий суеслов; а как расходится да разгуляется, и от кощунства не прочь…
— Доброе дело, Василий Борисыч, доброе дело, — одобряла московского посланника Манефа. — Побывай на гробнице, помяни
отца Софонтия, помолись у честны́х мощей его…
Великий был радетель древлего благочестия!.. От уст его богоданная благодать яко светолучная заря на Ке́рженце и по всему христианству воссияла, и́з рода в род славнá память его!.. Читывал ли ты житие-то
отца Софонтия?
Во-первых, пожелав вам душевного спасения, вкупе же и телесного здравия, а во иноческих трудах благопоспешения, в скорбях же утешения и достижения преподобных
отец небесного лика, посылаем мы от
великих духовных лиц, господина митрополита кир Кирилла и от наместника святыя митрополии Белокриницкия кир Онуфрия, епископа браиловского, мир и Божие благословение…»