Неточные совпадения
А я ее по усам!» Иногда при
ударе карт по столу вырывались выражения: «А!
была не
была, не с чего, так с бубен!» Или же просто восклицания: «черви! червоточина! пикенция!» или: «пикендрас! пичурущух пичура!» и даже просто: «пичук!» — названия, которыми перекрестили они масти в своем обществе.
Дело ходило по судам и поступило наконец в палату, где
было сначала наедине рассуждено в таком смысле: так как неизвестно, кто из крестьян именно участвовал, а всех их много, Дробяжкин же человек мертвый, стало
быть, ему немного в том проку, если бы даже он и выиграл дело, а мужики
были еще живы, стало
быть, для них весьма важно решение в их пользу; то вследствие того решено
было так: что заседатель Дробяжкин
был сам причиною, оказывая несправедливые притеснения мужикам Вшивой-спеси и Задирайлова-тож, а умер-де он, возвращаясь в санях, от апоплексического
удара.
Если бы Чичиков прислушался, то узнал бы много подробностей, относившихся лично к нему; но мысли его так
были заняты своим предметом, что один только сильный
удар грома заставил его очнуться и посмотреть вокруг себя; все небо
было совершенно обложено тучами, и пыльная почтовая дорога опрыскалась каплями дождя.
Герой наш поворотился в ту ж минуту к губернаторше и уже готов
был отпустить ей ответ, вероятно ничем не хуже тех, какие отпускают в модных повестях Звонские, Линские, Лидины, Гремины и всякие ловкие военные люди, как, невзначай поднявши глаза, остановился вдруг, будто оглушенный
ударом.
Эта предосторожность
была весьма у места, потому что Ноздрев размахнулся рукой… и очень бы могло статься, что одна из приятных и полных щек нашего героя покрылась бы несмываемым бесчестием; но, счастливо отведши
удар, он схватил Ноздрева за обе задорные его руки и держал его крепко.
Зло порождает зло; первое страдание дает понятие о удовольствии мучить другого; идея зла не может войти в голову человека без того, чтоб он не захотел приложить ее к действительности: идеи — создания органические, сказал кто-то: их рождение дает уже им форму, и эта форма
есть действие; тот, в чьей голове родилось больше идей, тот больше других действует; от этого гений, прикованный к чиновническому столу, должен умереть или сойти с ума, точно так же, как человек с могучим телосложением, при сидячей жизни и скромном поведении, умирает от апоплексического
удара.
Такой злодей; хоть бы в сердце ударил — ну, так уж и
быть, одним разом все бы кончил, а то в спину… самый разбойничий
удар!
Авось недолго
буду гоняться за пулей или
ударом шашки; тогда вспомни обо мне и прости меня».
Грушницкий не вынес этого
удара; как все мальчики, он имеет претензию
быть стариком; он думает, что на его лице глубокие следы страстей заменяют отпечаток лет. Он на меня бросил бешеный взгляд, топнул ногою и отошел прочь.
Вот он раз и дождался у дороги, версты три за аулом; старик возвращался из напрасных поисков за дочерью; уздени его отстали, — это
было в сумерки, — он ехал задумчиво шагом, как вдруг Казбич, будто кошка, нырнул из-за куста, прыг сзади его на лошадь,
ударом кинжала свалил его наземь, схватил поводья — и
был таков; некоторые уздени все это видели с пригорка; они бросились догонять, только не догнали.
С левой стороны, на самом сердце,
было зловещее, большое, желтовато-черное пятно, жестокий
удар копытом.
«Так, верно, те, которых ведут на казнь, прилепливаются мыслями ко всем предметам, которые им встречаются на дороге», — мелькнуло у него в голове, но только мелькнуло, как молния; он сам поскорей погасил эту мысль… Но вот уже и близко, вот и дом, вот и ворота. Где-то вдруг часы пробили один
удар. «Что это, неужели половина восьмого?
Быть не может, верно, бегут!»
— Эх,
ешь те комары! Расступись! — неистово вскрикивает Миколка, бросает оглоблю, снова нагибается в телегу и вытаскивает железный лом. — Берегись! — кричит он и что
есть силы огорошивает с размаху свою бедную лошаденку.
Удар рухнул; кобыленка зашаталась, осела, хотела
было дернуть, но лом снова со всего размаху ложится ей на спину, и она падает на землю, точно ей подсекли все четыре ноги разом.
Кох остался, пошевелил еще раз тихонько звонком, и тот звякнул один
удар; потом тихо, как бы размышляя и осматривая, стал шевелить ручку двери, притягивая и опуская ее, чтоб убедиться еще раз, что она на одном запоре. Потом пыхтя нагнулся и стал смотреть в замочную скважину; но в ней изнутри торчал ключ и, стало
быть, ничего не могло
быть видно.
–…У ней, впрочем, и всегда
была эта… привычка, и как только пообедала, чтобы не запоздать ехать, тотчас же отправилась в купальню… Видишь, она как-то там лечилась купаньем; у них там ключ холодный
есть, и она купалась в нем регулярно каждый день, и как только вошла в воду, вдруг с ней
удар!
На этот раз ветер дунул с другой стороны, и все слова
были услышаны козаками. Но за такой совет достался ему тут же
удар обухом по голове, который переворотил все в глазах его.
Тогда
было в ней что-то неконченное, недовершенное, теперь это
было произведение, которому художник дал последний
удар кисти.
Если козак проворовался, украл какую-нибудь безделицу, это считалось уже поношением всему козачеству: его, как бесчестного, привязывали к позорному столбу и клали возле него дубину, которою всякий проходящий обязан
был нанести ему
удар, пока таким образом не забивали его насмерть.
Когда очнулся Тарас Бульба от
удара и глянул на Днестр, уже козаки
были на челнах и гребли веслами; пули сыпались на них сверху, но не доставали. И вспыхнули радостные очи у старого атамана.
Удар так ловок
был, что череп врознь раздался,
И Мишин друг лежать надолго там остался!
Вся эта обломовская система воспитания встретила сильную оппозицию в системе Штольца. Борьба
была с обеих сторон упорная. Штольц прямо, открыто и настойчиво поражал соперников, а они уклонялись от
ударов вышесказанными и другими хитростями.
Вот какая философия выработалась у обломовского Платона и убаюкивала его среди вопросов и строгих требований долга и назначения! И родился и воспитан он
был не как гладиатор для арены, а как мирный зритель боя; не вынести бы его робкой и ленивой душе ни тревог счастья, ни
ударов жизни — следовательно, он выразил собою один ее край, и добиваться, менять в ней что-нибудь или каяться — нечего.
— Да, Андрей, у меня
удар был…
Летом отправлялись за город, в ильинскую пятницу — на Пороховые Заводы, и жизнь чередовалась обычными явлениями, не внося губительных перемен, можно
было бы сказать, если б
удары жизни вовсе не достигали маленьких мирных уголков. Но, к несчастью, громовой
удар, потрясая основания гор и огромные воздушные пространства, раздается и в норке мыши, хотя слабее, глуше, но для норки ощутительно.
Все захохотали, а Захар
был как
ударом поражен этой выходкой кучера, с которым одним он и вел до тех пор дружескую беседу.
— Как, ты и это помнишь, Андрей? Как же! Я мечтал с ними, нашептывал надежды на будущее, развивал планы, мысли и… чувства тоже, тихонько от тебя, чтоб ты на смех не поднял. Там все это и умерло, больше не повторялось никогда! Да и куда делось все — отчего погасло? Непостижимо! Ведь ни бурь, ни потрясений не
было у меня; не терял я ничего; никакое ярмо не тяготит моей совести: она чиста, как стекло; никакой
удар не убил во мне самолюбия, а так, Бог знает отчего, все пропадает!
Это
было истинным громовым
ударом для Ивана Матвеевича. Он вынул документ и показал трепещущим средним пальцем правой руки ногтем вниз, на подпись Обломова и на засвидетельствование маклера.
— Если вы еще года два-три проживете в этом климате да
будете все лежать,
есть жирное и тяжелое — вы умрете
ударом.
Никто не видал последних его минут, не слыхал предсмертного стона. Апоплексический
удар повторился еще раз, спустя год, и опять миновал благополучно: только Илья Ильич стал бледен, слаб, мало
ел, мало стал выходить в садик и становился все молчаливее и задумчивее, иногда даже плакал. Он предчувствовал близкую смерть и боялся ее.
— Да, — сказал он, — это правда… Но, может
быть… — нерешительно прибавил потом, — через год… — У него недоставало духа нанести решительный
удар своему счастью.
Илью Ильича привели в чувство, пустили кровь и потом объявили, что это
был апоплексический
удар и что ему надо повести другой образ жизни.
— Какое «только»: изжога мучит. Ты послушал бы, что давеча доктор сказал. «За границу, говорит, ступайте, а то плохо:
удар может
быть».
Ломоносов умел производить электрическую силу, умел отвращать
удары грома, но Франклин в сей науке
есть зодчий, а Ломоносов рукодел.
Отделяяся душевно от земли, казалося мне, что
удары кибиточные
были для меня легче.
— Она
была нынче у меня, она так жалка! — обратилась графиня к Алексею Александровичу. Разлука эта для нее ужасна. Для нее это такой
удар!
Ровно в пять часов, бронзовые часы Петр I не успели добить пятого
удара, как вышел Алексей Александрович в белом галстуке и во фраке с двумя звездами, так как сейчас после обеда ему надо
было ехать.
Прошло еще несколько минут, они отошли еще дальше от детей и
были совершенно одни. Сердце Вареньки билось так, что она слышала
удары его и чувствовала, что краснеет, бледнеет и опять краснеет.
Он едва вынес этот
удар, поседел в несколько недель; собрался
было за границу, чтобы хотя немного рассеяться… но тут настал 48-й год.
Он
был крайне безобразен, и ни один праздный дворовый человек не упускал случая ядовито насмеяться над его наружностью; но все эти насмешки и даже
удары Валетка переносил с удивительным хладнокровием.
Мардарий Аполлоныч только что донес к губам налитое блюдечко и уже расширил
было ноздри, без чего, как известно, ни один коренной русак не втягивает в себя чая, — но остановился, прислушался, кивнул головой, хлебнул и, ставя блюдечко на стол, произнес с добрейшей улыбкой и как бы невольно вторя
ударам: «Чюки-чюки-чюк!
Филофей задергал вожжами, закричал тонким-тонким голосом: «Эх вы, махонькие!» — братья его подскочили с обеих сторон, подстегнули под брюхо пристяжных — и тарантас тронулся, свернул из ворот на улицу; кудластый хотел
было махнуть к себе на двор, но Филофей образумил его несколькими
ударами кнута — и вот мы уже выскочили из деревни и покатили по довольно ровной дороге, между сплошными кустами густого орешника.
Сии размышления
были прерваны нечаянно тремя франмасонскими
ударами в дверь.
Были минуты, когда Дронов внезапно расцветал и становился непохож сам на себя. Им овладевала задумчивость, он весь вытягивался, выпрямлялся и мягким голосом тихо рассказывал Климу удивительные полусны, полусказки. Рассказывал, что из колодца в углу двора вылез огромный, но легкий и прозрачный, как тень, человек, перешагнул через ворота, пошел по улице, и, когда проходил мимо колокольни, она, потемнев, покачнулась вправо и влево, как тонкое дерево под
ударом ветра.
Непривычен
был подавленный шум города, слишком мягки и тупы
удары лошадиных копыт по деревянной мостовой, шорох резиновых и железных шин на колесах экипажей почти не различался по звуку, голоса людей звучали тоже глухо и однообразно.
Раздалось несколько шлепков, похожих на
удары палками по воде, и тотчас сотни голосов яростно и густо заревели; рев этот
был еще незнаком Самгину, стихийно силен, он как бы исходил из открытых дверей церкви, со дворов, от стен домов, из-под земли.
«Конечно, эта смелая книга вызовет шум.
Удар в колокол среди ночи. Социалисты
будут яростно возражать. И не одни социалисты. “Свист и звон со всех сторон”. На поверхности жизни вздуется еще десяток пузырей».
Иван Петрович стоял, прислонясь к фонарю, надув щеки, оттопырив губы, шапка съехала на глаза ему, и вид у него
был такой, точно он только что получил
удар по затылку.
— Потому что — авангард не побеждает, а погибает, как сказал Лютов? Наносит первый
удар войскам врага и — погибает? Это — неверно. Во-первых — не всегда погибает, а лишь в случаях недостаточно умело подготовленной атаки, а во-вторых — удар-то все-таки наносит! Так вот, Самгин, мой вопрос: я не хочу гражданской войны, но помогал и, кажется,
буду помогать людям, которые ее начинают. Тут у меня что-то неладно. Не согласен я с ними, не люблю, но, представь, — как будто уважаю и даже…
Передние ряды, должно
быть, наткнулись на что-то, и по толпе пробежала волна от
удара, люди замедлили шаг, попятились.
Летний дождь шумно плескал в стекла окон, трещал и бухал гром, сверкали молнии, освещая стеклянную пыль дождя; в пыли подпрыгивала черная крыша с двумя гончарными трубами, — трубы
были похожи на воздетые к небу руки без кистей. Неприятно теплая духота наполняла зал, за спиною Самгина у кого-то урчало в животе, сосед с левой руки после каждого
удара грома крестился и шептал Самгину, задевая его локтем...