Неточные совпадения
Они
бросаются, гребут, торопятся, и лишь только дойдут до крайних мысов и скал, до выхода
в открытое
море, как спрячутся
в бухтах и ждут.
А когда наши шлюпки появятся назад, японцы опять
бросятся за ними и толпой едут сзади, с криком, шумом, чтоб показать своим
в гавани, что будто и они ходили за нашими
в море.
Я писал вам, как мы, гонимые бурным ветром, дрожа от северного холода, пробежали мимо берегов Европы, как
в первый раз пал на нас у подошвы гор Мадеры ласковый луч солнца и, после угрюмого, серо-свинцового неба и такого же
моря, заплескали голубые волны, засияли синие небеса, как мы жадно
бросились к берегу погреться горячим дыханием земли, как упивались за версту повеявшим с берега благоуханием цветов.
Звезды великолепны;
море блещет фосфором. На небе первый
бросился мне
в глаза Южный Крест, почти на горизонте. Давно я не видал его. Вот и наша Медведица; подальше Орион. Небо не везде так богато: здесь собрались аристократы обоих полушарий.
Изредка нарушалось однообразие неожиданным развлечением. Вбежит иногда
в капитанскую каюту вахтенный и тревожно скажет: «Купец наваливается, ваше высокоблагородие!» Книги, обед — все
бросается, бегут наверх; я туда же.
В самом деле, купеческое судно, называемое
в море коротко купец, для отличия от военного, сбитое течением или от неуменья править, так и ломит, или на нос, или на корму, того и гляди стукнется, повредит как-нибудь утлегарь, поломает реи — и не перечтешь, сколько наделает вреда себе и другим.
Один смотрит, подняв брови, как матросы, купаясь, один за другим
бросаются с русленей прямо
в море и на несколько мгновений исчезают
в воде; другой присел над люком и не сводит глаз с того, что делается
в кают-компании; третий, сидя на стуле, уставил глаза
в пушку и не может от старости свести губ.
Шлюпки не пристают здесь, а выскакивают с бурунами на берег,
в кучу мелкого щебня. Гребцы, засучив панталоны, идут
в воду и тащат шлюпку до сухого места, а потом вынимают и пассажиров. Мы почти бегом
бросились на берег по площади, к ряду домов и к бульвару, который упирается
в море.
Своими сильными щупальцами он цеплялся за камни, иногда махал ими по воздуху, затем вдруг стремительно
бросался в одну какую-нибудь сторону с намерением прорваться к открытому
морю.
С раннего утра сидел Фогт за микроскопом, наблюдал, рисовал, писал, читал и часов
в пять
бросался, иногда со мной,
в море (плавал он как рыба); потом он приходил к нам обедать и, вечно веселый, был готов на ученый спор и на всякие пустяки, пел за фортепьяно уморительные песни или рассказывал детям сказки с таким мастерством, что они, не вставая, слушали его целые часы.
Масса безработных
в надежде на скорое и легкое обогащение
бросилась на побережье
моря.
Это мы, мы и те, и Петруша… et les autres avec lui, [и другие вместе с ним (фр.).] и я, может быть, первый, во главе, и мы
бросимся, безумные и взбесившиеся, со скалы
в море и все потонем, и туда нам дорога, потому что нас только на это ведь и хватит.
И боже мой, неужели не ее встретил он потом, далеко от берегов своей родины, под чужим небом, полуденным, жарким,
в дивном вечном городе,
в блеске бала, при громе музыки,
в палаццо (непременно
в палаццо), потонувшем
в море огней, на этом балконе, увитом миртом и розами, где она, узнав его, так поспешно сняла свою маску и, прошептав: «Я свободна», задрожав,
бросилась в его объятия, и, вскрикнув от восторга, прижавшись друг к другу, они
в один миг забыли и горе, и разлуку, и все мучения, и угрюмый дом, и старика, и мрачный сад
в далекой родине, и скамейку, на которой, с последним, страстным поцелуем, она вырвалась из занемевших
в отчаянной муке объятий его…
Не дослушав, я опрометью
бросился к нему наверх — я позорно спасался бегством. Не было силы поднять глаза — рябило от сверкающих, стеклянных ступеней под ногами, и с каждой ступенью все безнадежней: мне, преступнику, отравленному, — здесь не место. Мне никогда уж больше не влиться
в точный механический ритм, не плыть по зеркально-безмятежному
морю. Мне — вечно гореть, метаться, отыскивать уголок, куда бы спрятать глаза, — вечно, пока я наконец не найду силы пройти и —
Расплодилось множество людей, желавших сделаться эффектными жертвами, людей, игравших роль того самого матроса, который до того любил генерала Джаксона, что, не зная, чем бы лучше доказать ему любовь свою,
бросился с высоты мачты
в море, провозгласив: «Я умираю за генерала Джаксона!» — И это великое множество, бесспорно, были
в большинстве своем даже хорошие и честные люди, и о них можно разве пожалеть, что такой энтузиазм не нашел себе тогда более достойного применения.
Приятели последовали этому совету, и вот
в самой фешенебельной части города на Кияе, напротив двух самых больших гостиниц Неаполя, человек тридцать мальчишек разделись, без всякой церемонии, сложили свои лохмотья
в кучу и стали
бросаться с набережной
в море, ныряя очень искусно и доставая брошенные деньги.
Он покинул «Волшебные грезы» и пыльный звездный сатин
в фойе и
бросился в открытое
море войны и революции, сменив флейту на губительный «маузер».
Все
бросились наверх и были поражены тем, что увидали. Действительно,
море точно горело по бокам корвета, вырываясь из-под него блестящим, ослепляющим глаз пламенем. Около океан сиял широкими полосами, извиваясь по мере движения волны змеями, и, наконец,
в отдалении сверкал пятнами, звездами, словно брильянтами. Бока корвета, снасти, мачты казались зелеными
в этом отблеске.
Старший офицер спустился
в свою каюту, хотел, было, раздеться, но не разделся и, как был —
в пальто и
в высоких сапогах,
бросился в койку и тотчас же заснул тем тревожным и чутким сном, которым обыкновенно спят капитаны и старшие офицеры
в море, всегда готовые выскочить наверх при первой тревоге.
В самом деле, дерзость поразительная. Хорошо организованная шайка китайцев явилась на пароход
в качестве палубных пассажиров, и когда пароход, выйдя из Гонконга
в море, был на полпути до Макао, китайцы-разбойники
бросились на капитана и его помощника, связали их и затем при содействии китайцев-матросов (бывших
в заговоре) обобрали пассажиров-европейцев и благополучно высадились с награбленным грузом и пассажирскими вещами на подошедшую джонку, предварительно испортив машину парохода.
Тогда она
бросилась к
морю в надежде обойти пал по намывной полосе прибоя, но здесь уже стоял удэхеец Дилюнга.
Так под Тюренченом, когда наши
бросились в штыки, японцы расступились как Чермное
море перед евреями, а резервы встретили наших храбрецов убийственным огнём.
А
море — дышит, мерно поднимается голубая его грудь; на скалу, к ногам Туба, всплескивают волны, зеленые
в белом, играют, бьются о камень, звенят, им хочется подпрыгнуть до ног парня, — иногда это удается, вот он, вздрогнув, улыбнулся — волны рады, смеются, бегут назад от камней, будто бы испугались, и снова
бросаются на скалу; солнечный луч уходит глубоко
в воду, образуя воронку яркого света, ласково пронзая груди волн, — спит сладким сном душа, не думая ни о чем, ничего не желая понять, молча и радостно насыщаясь тем, что видит,
в ней тоже ходят неслышно светлые волны, и, всеобъемлющая, она безгранично свободна, как
море.
Точно птицы
в воздухе, плавают
в этой светлой ласковой воде усатые креветки, ползают по камню раки-отшельники, таская за собой свой узорный дом-раковину; тихо двигаются алые, точно кровь, звезды, безмолвно качаются колокола лиловых медуз, иногда из-под камня высунется злая голова мурены с острыми зубами, изовьется пестрое змеиное тело, всё
в красивых пятнах, — она точно ведьма
в сказке, но еще страшней и безобразнее ее; вдруг распластается
в воде, точно грязная тряпка, серый осьминог и стремительно
бросится куда-то хищной птицей; а вот, не торопясь, двигается лангуст, шевеля длиннейшими, как бамбуковые удилища, усами, и еще множество разных чудес живет
в прозрачной воде, под небом, таким же ясным, но более пустынным, чем
море.
— Это очень хитрый и злой ветер, вот этот, который так ласково дует на нас с берега, точно тихонько толкая
в море, — там он подходит к вам незаметно и вдруг
бросается на вас, точно вы оскорбили его. Барка тотчас сорвана и летит по ветру, иногда вверх килем, а вы —
в воде. Это случается
в одну минуту, вы не успеете выругаться или помянуть имя божие, как вас уже кружит, гонит
в даль. Разбойник честнее этого ветра. Впрочем — люди всегда честнее стихии.
На берег пустынный, на старые серые камни
Осеннее солнце прощально и нежно упало.
На темные камни
бросаются жадные волны
И солнце смывают
в холодное синее
море.
И медные листья деревьев, оборваны ветром осенним,
Мелькают сквозь пену прибоя, как пестрые мертвые птицы,
А бледное небо — печально, и гневное
море — угрюмо.
Одно только солнце смеется, склоняясь покорно к закату.
Остается одно средство — взмоститься на ближайшую телегу или вскарабкаться на крышу: посреди темного
моря голов резко
бросаются в глаза желтые и ярко-пунцовые платки, охваченные солнцем.
С закатом солнца ветер засвежел, небо покрылось тучами, и
море еще более взволновалось. Сквозь мрак виднелись белые гребни волн, слабо фосфоресцирующие. Они с оглушительным грохотом
бросались на берег. Всю ночь металось
море, всю ночь гремела прибрежная галька и
в рокоте этом слышалось что-то неумолимое, вечное.
Во всех трех окнах ярко блеснула молния, и вслед за этим раздался оглушительный, раскатистый удар грома, сначала глухой, а потом грохочущий и с треском, и такой сильный, что зазвенели
в окнах стекла. Лаевский встал, подошел к окну и припал лбом к стеклу. На дворе была сильная, красивая гроза. На горизонте молнии белыми лентами непрерывно
бросались из туч
в море и освещали на далекое пространство высокие черные волны. И справа, и слева, и, вероятно, также над домом сверкали молнии.
Надежда Федоровна надела свою соломенную шляпу и
бросилась наружу
в море. Она отплыла сажени на четыре и легла на спину. Ей были видны
море до горизонта, пароходы, люди на берегу, город, и все это вместе со зноем и прозрачными нежными волнами раздражало ее и шептало ей, что надо жить, жить… Мимо нее быстро, энергически разрезывая волны и воздух, пронеслась парусная лодка; мужчина, сидевший у руля, глядел на нее, и ей приятно было, что на нее глядят…
Домоправительница, исторгнутая необыкновенным движением из
моря покоя,
в которое была погружена, вскочила со стула, за нею
бросились моськи с лаем.
— Он
бросился с корабля
в море и утонул. Это случилось близ острова Борнгольма.
Песчаный и пустынный берег дрогнул от его крика, и намытые волнами
моря желтые волны песку точно всколыхнулись. Дрогнул и Челкаш. Вдруг Гаврила сорвался с своего места,
бросился к ногам Челкаша, обнял их своими руками и дернул к себе. Челкаш пошатнулся, грузно сел на песок и, скрипнув зубами, резко взмахнул
в воздухе своей длинной рукой, сжатой
в кулак. Но он не успел ударить, остановленный стыдливым и просительным шепотом Гаврилы...
Но Яков прыгнул вбок и
бросился бежать к
морю. Василий пустился за ним, наклонив голову и простирая руки вперед, но запнулся ногой за что-то и упал грудью на песок. Он быстро поднялся на колени и сел, упершись
в песок руками. Он был совершенно обессилен этой возней и тоскливо завыл от жгучего чувства неудовлетворенной обиды, от горького сознания своей слабости…
Туча осталась теперь справа, а впереди,
в жёлтом
море хлеба, был виден маленький тёмный островок леса и кое-где среди холмистой пустыни, ярко залитой солнцем,
бросались в глаза широкие чёрные ленты вспаханной земли, одинокие
в богатой ниве.
Здесь на камне буду ждать я,
Как, вздымая корабли,
Море бросится в объятья
Изнывающей земли...