Неточные совпадения
Старший
брат, всегда уважавший суждения меньшего, не знал хорошенько, прав ли он или нет, до тех пор, пока свет не
решил этого вопроса; сам же, с своей стороны, ничего не имел против этого и вместе с Алексеем пошел к Анне.
Левин чувствовал, что
брат Николай в душе своей, в самой основе своей души, несмотря на всё безобразие своей жизни, не был более неправ, чем те люди, которые презирали его. Он не был виноват в том, что родился с своим неудержимым характером и стесненным чем-то умом. Но он всегда хотел быть хорошим. «Всё выскажу ему, всё заставлю его высказать и покажу ему, что я люблю и потому понимаю его»,
решил сам с собою Левин, подъезжая в одиннадцатом часу к гостинице, указанной на адресе.
Потом, вспоминая
брата Николая, он
решил сам с собою, что никогда уже он не позволит себе забыть его, будет следить за ним и не выпустит его из виду, чтобы быть готовым на помощь, когда ему придется плохо.
Получив от лакея Сергея Ивановича адрес
брата, Левин тотчас же собрался ехать к нему, но, обдумав,
решил отложить свою поездку до вечера. Прежде всего, для того чтобы иметь душевное спокойствие, надо было
решить то дело, для которого он приехал в Москву. От
брата Левин поехал в присутствие Облонского и, узнав о Щербацких, поехал туда, где ему сказали, что он может застать Кити.
Левин подошел к
брату. Ничего не ловилось, но Сергей Иванович не скучал и казался в самом веселом расположении духа. Левин видел, что, раззадоренный разговором с доктором, он хотел поговорить. Левину же, напротив, хотелось скорее домой, чтобы распорядиться о вызове косцов к завтрему и
решить сомнение насчет покоса, которое сильно занимало его.
Они выкатили тарантас из-под навеса да часа полтора возились с ним и с лошадьми; то отпускали веревочные постромки, то прикручивали их туго-натуго. Обоим
братьям непременно хотелось запрячь в корень «чалого», потому «ён с горы спущать могит», — но Филофей
решил: кудластого! Так кудластого и заложили в корень.
Клим Самгин
решил не выходить из комнаты, но горничная, подав кофе, сказала, что сейчас придут полотеры. Он взял книгу и перешел в комнату
брата. Дмитрия не было, у окна стоял Туробоев в студенческом сюртуке; барабаня пальцами по стеклу, он смотрел, как лениво вползает в небо мохнатая туча дыма.
Решил пойти к
брату и убедить его, что рассказ о Марине был вызван естественным чувством обиды за человека, которого обманывают. Но, пока он мылся, одевался, оказалось, что
брат и Кутузов уехали в Кронштадт.
Четверо крупных людей умеренно пьют пиво, окутывая друг друга дымом сигар; они беседуют спокойно, должно быть,
решили все спорные вопросы. У окна два старика, похожие друг на друга более, чем
братья, безмолвно играют в карты. Люди здесь угловаты соответственно пейзажу. Улыбаясь, обнажают очень белые зубы, но улыбка почти не изменяет солидно застывшие лица.
Кутузов промычал что-то, а Клим бесшумно спустился вниз и снова зашагал вверх по лестнице, но уже торопливо и твердо. А когда он вошел на площадку — на ней никого не было. Он очень возжелал немедленно рассказать
брату этот диалог, но, подумав,
решил, что это преждевременно: роман обещает быть интересным, герои его все такие плотные, тельные. Их телесная плотность особенно возбуждала любопытство Клима. Кутузов и
брат, вероятно, поссорятся, и это будет полезно для
брата, слишком подчиненного Кутузову.
Туробоев усмехнулся. Губы у него были разные, нижняя значительно толще верхней, темные глаза прорезаны красиво, но взгляд их неприятно разноречив, неуловим. Самгин
решил, что это кричащие глаза человека больного и озабоченного желанием скрыть свою боль и что Туробоев человек преждевременно износившийся.
Брат спорил с Нехаевой о символизме, она несколько раздраженно увещевала его...
«Надобно идти», —
решил он и вечером пошел, сказав
брату, что идет в цирк.
Этот прямой и непосредственный родственник неба,
брат, сын или племянник луны мог бы, кажется,
решить, но он сидит с своими двенадцатью супругами и несколькими стами их помощниц, сочиняет стихи, играет на лютне и кушает каждый день на новой посуде.
Алеша
решил зайти к нему во всяком случае прежде, чем к штабс-капитану, хоть и предчувствовал, что не застанет
брата.
План его состоял в том, чтобы захватить
брата Дмитрия нечаянно, а именно: перелезть, как вчера, через тот плетень, войти в сад и засесть в ту беседку «Если же его там нет, — думал Алеша, — то, не сказавшись ни Фоме, ни хозяйкам, притаиться и ждать в беседке хотя бы до вечера. Если он по-прежнему караулит приход Грушеньки, то очень может быть, что и придет в беседку…» Алеша, впрочем, не рассуждал слишком много о подробностях плана, но он
решил его исполнить, хотя бы пришлось и в монастырь не попасть сегодня…
Алеша твердо и горячо
решил, что, несмотря на обещание, данное им, видеться с отцом, Хохлаковыми,
братом и Катериной Ивановной, — завтра он не выйдет из монастыря совсем и останется при старце своем до самой кончины его.
По дороге к Ивану пришлось ему проходить мимо дома, в котором квартировала Катерина Ивановна. В окнах был свет. Он вдруг остановился и
решил войти. Катерину Ивановну он не видал уже более недели. Но ему теперь пришло на ум, что Иван может быть сейчас у ней, особенно накануне такого дня. Позвонив и войдя на лестницу, тускло освещенную китайским фонарем, он увидал спускавшегося сверху человека, в котором, поравнявшись, узнал
брата. Тот, стало быть, выходил уже от Катерины Ивановны.
—
Брат, позволь еще спросить: неужели имеет право всякий человек
решать, смотря на остальных людей, кто из них достоин жить и кто более недостоин?
Попав из сельской школы по своим выдающимся способностям в гимназию, Набатов, содержа себя всё время уроками, кончил курс с золотой медалью, но не пошел в университет, потому что еще в VII классе
решил, что пойдет в народ, из которого вышел, чтобы просвещать своих забытых
братьев.
Я не мог бежать с ним: в те дни у меня была своя задача — я
решил быть офицером с большой светлой бородой, а для этого необходимо учиться. Когда я рассказал
брату план, он, подумав, согласился со мною...
Тогда Чжан Бао сказал мне, что старик
решил вернуться на родину, примириться со своим
братом, если он жив, и там окончить дни свои.
— Слушай. Я ведь,
брат, люблю все сразу, я ведь без лишних разговоров. Люблю
решать дела без проволочек… Слушай, Никита Сокровенный…
Зараз двух невест
братья приглядели — а были те девицы меж собой свойственницы, сироты круглые, той и другой по восьмнадцатому годочку только что ми́нуло. Дарья Сергевна шла за Мокея, Олена Петровна за Марку Данилыча. Сосватались в Филипповки; мясоед в том году был короткий, Сретенье в Прощено воскресенье приходилось, а старшему
брату надо было в Астрахань до во́дополи съездить.
Решили венчаться на Красну горку, обе свадьбы справить зáраз в один день.
Долго, до самой полночи ходил он по комнате, думал и сто раз передумывал насчет тюленя. «Ну что ж, —
решил он наконец, — ну по рублю продам, десять тысяч убытку, опричь доставки и других расходов; по восьми гривен продам — двадцать тысяч убытку. Убиваться не из чего — не по миру же, в самом деле, пойду!.. Барышу наклад родной
брат, то один, то другой на тебя поглядит… Бог даст, поправимся, а все-таки надо скорей с тюленем развязаться!..»
Вскоре после того мы с Вырубовым посетили А.И. При нем тогда была только Н.А.Огарева и их дочь Лиза, официально значившаяся также как девица Огарева. Он просил меня навещать его и собирался взять на зиму меблированную квартиру. Но это ему не удалось тогда сделать. Он получил депешу, что его старшая дочь Н.А. серьезно заболела какой-то нервной болезнью, и он тотчас же
решил ехать во Флоренцию, где она гостила тогда у
брата своего Александра, профессора в тамошнем Институте высших наук.
Теперь я
решил использовать остальное: я жадно читал еще часа два, уже не отрываясь до прихода
брата…
Отец
решил как-то, что мне и младшему
брату пора исповедываться, и взял нас с собой в церковь. Мы отстояли вечерню. В церкви было почти пусто, и по ней ходил тот осторожный, робкий, благоговейный шорох, который бывает среди немногих молящихся. Из темной кучки исповедников выделялась какая-нибудь фигура, становилась на колени, священник накрывал голову исповедующегося и сам внимательно наклонялся… Начинался тихий, важный, проникновенный шопот.
Я
решил прождать еще только одну минуту или по возможности даже менее минуты, а там — непременно уйти. Главное, я был одет весьма прилично: платье и пальто все-таки были новые, а белье совершенно свежее, о чем позаботилась нарочно для этого случая сама Марья Ивановна. Но про этих лакеев я уже гораздо позже и уже в Петербурге наверно узнал, что они, чрез приехавшего с Версиловым слугу, узнали еще накануне, что «придет, дескать, такой-то, побочный
брат и студент». Про это я теперь знаю наверное.
Лука. А это… в одном городе… как его? Название у него эдакое… Да я тебе город назову!.. Ты только вот чего: ты пока готовься! Воздержись!.. возьми себя в руки и — терпи… А потом — вылечишься… и начнешь жить снова… хорошо,
брат, снова-то! Ну,
решай… в два приема…
Братья еще на Северной
решили итти вместе на 5 бастион; но, выходя из Николаевской батареи, они как будто условились не подвергаться напрасно опасности и итти каждому порознь.
Тут узнали они, что 5 легкая, в которую назначен был Володя, стоит на Корабельной, и
решили вместе, несмотря на опасность, итти ночевать к старшему
брату на 5 бастион, а оттуда завтра в батарею.
Молодые офицеры, которые, как он тотчас же по одному виду
решил, только что ехали из корпуса, понравились ему и, главное, напомнили, что
брат его, тоже из корпуса, на-днях должен был прибыть в одну из батарей Севастополя.
— Я,
брат, не знаю; не могу
решить. Я их просто боюсь.
Вот на какие посылки разложил он весь этот случай. Племянника своего он не знает, следовательно и не любит, а поэтому сердце его не возлагает на него никаких обязанностей: надо
решать дело по законам рассудка и справедливости.
Брат его женился, наслаждался супружеской жизнию, — за что же он, Петр Иваныч, обременит себя заботливостию о братнем сыне, он, не наслаждавшийся выгодами супружества? Конечно, не за что.
— Кто тебя ставил над ним судьею и даже исполнителем этого суда? Если Господь Бог в своей неизреченной благости допускает на земле зло и его носителей, то, значит, это входит в высшие цели Провидения, бдящего над миром, и не человеку — этой ничтожной песчинке среди необъятного мироздания — противиться этой воле святого Промысла и самовольно
решать участь своего
брата — человека, самоуправно осуждать его, не будучи даже уверенным, что суд этот не преступление самого совершенного ближним преступления.
Давно уже Варвара Петровна
решила раз навсегда, что «Дарьин характер не похож на братнин» (то есть на характер
брата ее, Ивана Шатова), что она тиха и кротка, способна к большому самопожертвованию, отличается преданностию, необыкновенною скромностию, редкою рассудительностию и, главное, благодарностию.
— А я, сударь, от родителей, в Москве, еще маленька осталась, ну,
братья тоже были, торговлю имели; думали-думали, куда со мной деваться, и
решили в скиты свезти. Конечно, они тут свои расчеты держали, чтобы меня как ни на есть от наследства оттереть, ну, да по крайности хоть душе моей добро сделали — и на том спасибо!
— Ничего нет тут, Анфисушка, несуразного… Это я еще на другой день смерти Виктора Сергеевича
решила… Так и будет, ведь я нынче нищей-то
братии пятьсот рублев раздала…
Спрашивать о том, сколько раз надо прощать
брата, всё равно, что спрашивать человека, который знает, что пить вино дурно, и
решил никогда не пить вина, спрашивать его, сколько раз нужно отказываться от вина, когда подносят. Если я
решил не пить, то не буду пить, сколько бы раз ни подносили. То же и с прощением.
— Ну, так послушай же, — говорит, — теперь же стань поскорее душе моей за спасителя; моих, — говорит, — больше сил нет так жить да мучиться, видючи его измену и надо мной надругательство. Если я еще день проживу, я и его и ее порешу, а если их пожалею, себя
решу, то навек убью свою душеньку… Пожалей меня, родной мой, мой миленый
брат; ударь меня раз ножом против сердца.
— Много вашего
брата, таких голышей-торгашей приезжает в Голландию, — грубо оборвал его комиссар, — но правительство совсем не желает иметь в стране разных таких бродяг без всяких средств к пропитанию, а потому
решило: всякого иностранца, не имеющего при себе ста франков и паспорта, отправлять на границу ближайшего государства по его выбору… Наводить же разные справки, да делать себе неприятности, оно не желает… А потому я тебя арестую… Сколько у тебя денег?
— Ах, маменька, маменька! и не грех это вам! Ах-ах-ах! Я говорю: как вам угодно
решить участь
брата Степана, так пусть и будет — а вы… ах, какие вы черные мысли во мне предполагаете!
И вот теперь он с нетерпением ждал приезда
братьев. Но при этом он совсем не думал о том, какое влияние будет иметь этот приезд на дальнейшую его судьбу (по-видимому, он
решил, что об этом и думать нечего), а загадывал только, привезет ли ему
брат Павел табаку и сколько именно.
Видя, что в деревне нельзя и нечем жить, Терентий сдал жену
брата на попечение бобылке за полтинник в месяц, купил старенькую телегу, посадил в неё племянника и
решил ехать в губернский город, надеясь, что там ему поможет жить дальний родственник Лунёвых Петруха Филимонов, буфетчик в трактире.
На днях приезжает ко мне из Петербурга К***, бывший целовальник, а ныне откупщик и публицист. Обрадовались; сели, сидим. Зашла речь об нынешних делах. Что и как. Многое похвалили, иному удивились, о прочем прошли молчанием. Затем перешли к братьям-славянам, а по дороге и «больного человека» задели.
Решили, что надо пустить кровь. Переговорив обо всем, вижу, что уже три часа, время обедать, а он все сидит.
— Это, положим, верно, — бойка она — не в меру… Но это — пустое дело! Всякая ржавчина очищается, ежели руки приложить… А крестный твой — умный старик… Житье его было спокойное, сидячее, ну, он, сидя на одном-то месте, и думал обо всем… его,
брат, стоит послушать, он во всяком житейском деле изнанку видит… Он у нас — ристократ — от матушки Екатерины! Много о себе понимает… И как род его искоренился в Тарасе, то он и
решил — тебя на место Тараса поставить, чувствуешь?
— А нельзя ли не выгонять? Я,
брат, так
решил: завтра же пойду к нему рано, чем свет, все расскажу, вот как с тобой говорил: не может быть, чтоб он не понял меня; он благороден, он благороднейший из людей! Но вот что меня беспокоит: что, если маменька предуведомила сегодня Татьяну Ивановну о завтрашнем предложении? Ведь это уж худо!
Положим, я давно
решил две вещи: идти в военную службу и непременно в кавалерию. Проживавший в это время в годовом отпуску гусарский ротмистр, двоюродный
брат мой Николай Васильевич Семенкович нередко приезжал к нам гостить и настойчиво советовал мне поступить на службу в Киевский жандармский дивизион.
Однажды, начитавшись песен Кирши Данилова, я придумал под них подделаться, и мы с Калайдовичем
решили ввести в заблуждение любителей и знатоков русской старины
братьев Аксаковых.
— Малый весьма дошлый и усердный. По правде вам сказать, он один и действует. Монашествующая наша
братия да и белое духовенство не пускаются в такие состязания. Одни — по неимению подготовки, а другие — не о том радеют… Чуть что — к светскому начальству с представлениями: «и это запрети, и туда не пущай». И нашему-то
брату стало куда труднее против прежнего. В старину земская полиция все была… и вязала, и
решала. А теперь и послабления допускаются, и то и дело вмешательство…