Я решил себе, что это именно так, и написал об этом моему дяде, от которого чрез месяц получаю
большой пакет с дарственною записью на все его имения и с письмом, в котором он кратко извещал меня, что он оставил дом, живет в келье в одной пустыни и постригся в монахи, а потому, — добавляет, — «не только сиятельством, но даже и благородием меня впредь не титулуй, ибо монах благородным быть не может!» Эта двусмысленная, шутливая приписка мне немножко не понравилась: и этого он не сумел сделать серьезно!..
Неточные совпадения
В конце его показался какой-то одетый в поношенное пальто человек средних лет, с
большим бумажным
пакетом под мышкой, с толстой палкой и в резиновых калошах, несмотря на сухой и жаркий день.
До сих пор он с «братцем» хозяйки еще не успел познакомиться. Он видел только, и то редко, с постели, как, рано утром, мелькал сквозь решетку забора человек, с
большим бумажным
пакетом под мышкой, и пропадал в переулке, и потом, в пять часов, мелькал опять, с тем же
пакетом, мимо окон, возвращаясь, тот же человек и пропадал за крыльцом. Его в доме не было слышно.
— Поспешай, мой друг, — вещает ему унизанный орденами, — поспешай, возьми сей
пакет, отдай его в
Большой Морской.
Но смеялась только высокая, тощая дама, обвешанная с плеч до колен разнообразными
пакетами, с чемоданом в одной руке, несессером в другой; смеялась она визгливо, напряженно, из любезности; ей было очень неудобно идти, ее толкали
больше, чем других, и, прерывая смех свой, она тревожно кричала шутникам...
— Какое трех!
Больше,
больше, — вскинулся Митя, —
больше шести,
больше десяти может быть. Я всем говорил, всем кричал! Но я решился, уж так и быть, помириться на трех тысячах. Мне до зарезу нужны были эти три тысячи… так что тот
пакет с тремя тысячами, который, я знал, у него под подушкой, приготовленный для Грушеньки, я считал решительно как бы у меня украденным, вот что, господа, считал своим, все равно как моею собственностью…
Она глядела на этот синий
пакет, с знакомым почерком, не торопясь сорвать печать — не от страха оглядки, не от ужаса зубов «тигра». Она как будто со стороны смотрела, как ползет теперь мимо ее этот «удав», по выражению Райского, еще недавно душивший ее страшными кольцами, и сверканье чешуи не ослепляет ее
больше. Она отворачивается, вздрагивая от другого, не прежнего чувства.
И вдруг совершенно неожиданно он вытащил из своего верхнего бокового кармана
большой, канцелярского размера
пакет, запечатанный
большою красною печатью. Он положил его на стол пред собой.
Евгения Тур, то есть графиня Салиас (сестра Сухово-Кобылина), работала в"Библиотеке"довольно долго; но до смерти ее я никогда ее не видал. Она жила тогда постоянно в Париже и очень усердно делала для нас извлечения из французских и английских книг. От нее приходили очень веские
пакеты с листами
большого формата, исписанными ее крупным мужским почерком набело.
Он вынул из кармана маленькую бумажную коробочку и подал ей. Там были бронзовые серьги. Потом он достал из мешка
пакет, в котором завернут был
большой платок.
В числе писем оказался
большой казенный
пакет.
А он улыбался: не думал он спать,
Любуясь красивым
пакетом;
Большая и красная эта печать
Его забавляла…
С рассветом
Спокойно и крепко заснуло дитя,
И щечки его заалели.
С любимого личика глаз не сводя,
Молясь у его колыбели,
Я встретила утро…
Я вмиг собралась.
Сестру заклинала я снова
Быть матерью сыну… Сестра поклялась…
Кибитка была уж готова.
Палтусов достал перевод из
большого гладкого портфеля венской работы, в виде
пакета. Он передал сизый листок директору. Тот сейчас же схватил глазами сумму.
На письменном столе лежали газеты, московские и петербургские, книжка журнала под бандеролью, толстый продолговатый
пакет с иностранными марками и
большого формата письмо на синей бумаге, тоже заграничное.
Феня полетела в Балчуговский завод, но там все уже было кончено.
Пакет и записку она представила уряднику, производившему предварительное дознание. Денег оказалось
больше шести тысяч. Мыльников все эти две недели каждый день приходил к Фене и ругался, зачем она отдала деньги.
Через четыре дня, в которые радость и счастье — эти лучшие врачи всех человеческих недугов — окончательно преобразили болезненную Машу и почти воротили ей тот цветущий вид, который был у нее два года тому назад, в ворота Новодевичьего монастыря въехала придворная карета, и один из камер-лакеев, стоявших на запятках, прошел в помещение игуменьи Досифеи и передал ей
пакет с
большою печатью. Это был собственноручный приказ императрицы Екатерины об отпуске из монастыря дворянки Марьи Осиповны Олениной.
Первое, что бросилось ему в глаза при входе в номер, был лежавший на его письменном столе
большой казенный
пакет. Он вскрыл его дрожащими руками и принялся за чтение. Это и было то предписание, которое он ожидал ежедневно, о продолжении дальнейших изысканий по иркутскому тракту. Это значило, что отъезд из К. еще далек. Сабиров побледнел.
О «
пакете» они
больше не говорили, но между ними и без слов что-то было условлено.
Миклаков многое хотел было возразить на это княгине, но в это время вошел лакей и подал ему довольно толстый
пакет, надписанный рукою князя. Миклаков поспешно распечатал его; в
пакете была
большая пачка денег и коротенькая записочка от князя: «Любезный Миклаков! Посылаю вам на вашу поездку за границу тысячу рублей и надеюсь, что вы позволите мне каждогодно высылать вам таковую же сумму!» Прочитав эту записку, Миклаков закусил сначала немного губы и побледнел в лице.
— Право, после, теперь лучше потолкуем о деле. Я запечатаю вам в
пакет; вы поедете, хоть часу в седьмом, сегодня; ну, сначала обыкновенно посидите с Катериной Архиповной, а тут и ступайте наверх — к барышням. Она, может быть, сидит там одна, старшие все
больше внизу.
Грохольский, розовый, возбужденный, двигая всеми членами, выложил пред Бугровым кучу пачек, бумаг,
пакетов. Куча была
большая, разноцветная, пестрая. В жизнь свою никогда не видал Бугров такой кучи! Он растопырил свои жирные пальцы и, не глядя на Грохольского, принялся перебирать пачки кредиток и бланки…