Неточные совпадения
Уже раз взявшись за это дело, он добросовестно перечитывал всё, что относилось к его предмету, и намеревался осенью ехать зa границу, чтоб изучить еще это дело на месте, с тем чтобы с ним уже не случалось
более по этому вопросу того, что так
часто случалось с ним по различным вопросам. Только начнет он, бывало, понимать мысль собеседника и излагать свою, как вдруг ему говорят: «А Кауфман, а Джонс, а Дюбуа, а Мичели? Вы не читали их. Прочтите; они разработали этот вопрос».
«Женатый заботится о мирском, как угодить жене, неженатый заботится о Господнем, как угодить Господу», говорит апостол Павел, и Алексей Александрович, во всех делах руководившийся теперь Писанием,
часто вспоминал этот текст. Ему казалось, что, с тех пор как он остался без жены, он этими самыми проектами
более служил Господу, чем прежде.
Чтоб еще
более облагородить русский язык, половина почти слов была выброшена вовсе из разговора и потому весьма
часто было нужно прибегать к французскому языку, зато уж там, по-французски, другое дело: там позволялись такие слова, которые были гораздо пожестче упомянутых.
Впрочем, приезжий делал не всё пустые вопросы; он с чрезвычайною точностию расспросил, кто в городе губернатор, кто председатель палаты, кто прокурор, — словом, не пропустил ни одного значительного чиновника; но еще с большею точностию, если даже не с участием, расспросил обо всех значительных помещиках: сколько кто имеет душ крестьян, как далеко живет от города, какого даже характера и как
часто приезжает в город; расспросил внимательно о состоянии края: не было ли каких болезней в их губернии — повальных горячек, убийственных каких-либо лихорадок, оспы и тому подобного, и все так обстоятельно и с такою точностию, которая показывала
более, чем одно простое любопытство.
Траурное платье еще
более старило ее, и, должно быть, понимая это, она нервозно одергивала его, ощипывалась, ходила парадным шагом, натужно выпрямляя стан, выгибая грудь, потерявшую форму. Особенно
часто она доказывала, что все люди — деспоты.
— Клюква, — повторил Митрофанов, наклоняясь к нему через стол. — Вы, Клим Иванович, не верьте: волка клюквой не накормишь, не ест! — зашептал он,
часто мигая глазами, и еще
более налег на стол. — Не верьте — притворяются. Я знаю.
«”И дым отечества нам сладок и приятен”. Отечество пахнет скверно. Слишком
часто и много крови проливается в нем. “Безумство храбрых”… Попытка выскочить “из царства необходимости в царство свободы”… Что обещает социализм человеку моего типа? То же самое одиночество, и, вероятно, еще
более резко ощутимое “в пустыне — увы! — не безлюдной”… Разумеется, я не доживу до “царства свободы”… Жить для того, чтоб умереть, — это плохо придумано».
Университет, где настроение студентов становилось все
более мятежным, он стал посещать не
часто, после того как на одной сходке студент, картинно жестикулируя, приглашал коллег требовать восстановления устава 64 года.
Рассказывала Нехаева медленно, вполголоса, но — без печали, и это было странно. Клим посмотрел на нее; она
часто прищуривала глаза, подрисованные брови ее дрожали. Облизывая губы, она делала среди фраз неуместные паузы, и еще
более неуместна была улыбка, скользившая по ее губам. Клим впервые заметил, что у нее красивый рот, и с любопытством мальчишки подумал...
Смущал его Кумов, человек, которого он привык считать бездарным и
более искренно блаженненьким, чем хитрый, честолюбивый Диомидов. Кумов заходил
часто, но на вопросы: где он был, что видел? — не мог толково рассказать ничего.
— Конечно, и ловкость — достоинство, но — сомнительное, она
часто превращается в недобросовестность, мягко говоря, — продолжала мать, и слова ее все
более нравились Климу.
Из-за границы Варавка вернулся помолодевшим, еще
более насмешливо веселым; он стал как будто легче, но на ходу топал ногами сильнее и
часто останавливался перед зеркалом, любуясь своей бородой, подстриженной так, что ее сходство с лисьим хвостом стало заметней.
По вечерам, не
часто, Самгин шел к Варваре, чтоб отдохнуть часок в привычной игре с нею, поболтать с Любашей, которая, хотя несколько мешала игре, но становилась все
более интересной своей осведомленностью о жизни различных кружков, о росте «освободительного», — говорила она, — движения.
С полгода по смерти Обломова жила она с Анисьей и Захаром в дому, убиваясь горем. Она проторила тропинку к могиле мужа и выплакала все глаза, почти ничего не ела, не пила, питалась только чаем и
часто по ночам не смыкала глаз и истомилась совсем. Она никогда никому не жаловалась и, кажется, чем
более отодвигалась от минуты разлуки, тем больше уходила в себя, в свою печаль, и замыкалась от всех, даже от Анисьи. Никто не знал, каково у ней на душе.
Он сравнивал ее с другими, особенно «новыми» женщинами, из которых многие так любострастно поддавались жизни по новому учению, как Марина своим любвям, — и находил, что это — жалкие, пошлые и
более падшие создания, нежели все другие падшие женщины, уступавшие воображению, темпераменту, и даже золоту, а те будто бы принципу, которого
часто не понимали, в котором не убедились, поверив на слово, следовательно, уступали чему-нибудь другому, чему простодушно уступала, например, жена Козлова, только лицемерно или тупо прикрывали это принципом!
У нас
часто убивают людей посредством приклеивания ярлыков — «реакционер», «консерватор», «оппортунист» и т. п., хотя, может быть, за этим скрывается
более сложное и оригинальное явление, неопределимое обычными категориями.
Национализм неразрывно связан с государством и гораздо
более дорожит государством,
часто лишенным всех индивидуальных национальных свойств, чем культурой действительно национальной.
При морозе идти против ветра очень трудно. Мы
часто останавливались и грелись у огня. В результате за целый день нам удалось пройти не
более 10 км. Заночевали мы в том месте, где река разбивается сразу на три протоки. Вследствие ветреной погоды в палатке было дымно. Это принудило нас рано лечь спать.
Все время мы шли левым берегом по зверовой тропе. Таких троп здесь довольно много. Они слабо протоптаны и
часто теряются в кустах. Четвероногие по ним идут свободно, но для человека движение затруднительно. Надо иметь большую сноровку, чтобы с ношей за плечами прыгать с камня на камень и карабкаться по уклону
более чем в 40 градусов.
Чем
более мы углублялись в горы, тем порожистее становилась река. Тропа стала
часто переходить с одного берега на другой. Деревья, упавшие на землю, служили природными мостами. Это доказывало, что тропа была пешеходная. Помня слова таза, что надо придерживаться конной тропы, я удвоил внимание к югу. Не было сомнения, что мы ошиблись и пошли не по той дороге. Наша тропа, вероятно, свернула в сторону, а эта,
более торная, несомненно, вела к истокам Улахе.
Снимание шкуры с убитого животного отняло у нас
более часа. Когда мы тронулись в обратный путь, были уже глубокие сумерки. Мы шли долго и наконец увидели огни бивака. Скоро между деревьями можно было различить силуэты людей. Они двигались и
часто заслоняли собой огонь. На биваке собаки встретили нас дружным лаем. Стрелки окружили пантеру, рассматривали ее и вслух высказывали свои суждения. Разговоры затянулись до самой ночи.
От холодного ветра снег стал сухим и рассыпчатым, что в значительной степени затрудняло движение. В особенности трудно было подниматься в гору: люди
часто падали и съезжали книзу. Силы были уже не те, стала появляться усталость, чувствовалась потребность в
более продолжительном отдыхе, чем обыкновенная дневка.
А в остальное время года старик, кроме того, что принимает по утрам дочь и зятя (который так и остается северо — американцем),
часто, каждую неделю и чаще, имеет наслаждение принимать у себя гостей, приезжающих на вечер с Катериною Васильевною и ее мужем, — иногда только Кирсановых, с несколькими молодыми людьми, — иногда общество
более многочисленное: завод служит обыкновенною целью частых загородных прогулок кирсановского и бьюмонтского кружка.
Она улыбнулась и немного спустя уже сама заговаривала со мной. Я не видал существа
более подвижного. Ни одно мгновенье она не сидела смирно; вставала, убегала в дом и прибегала снова, напевала вполголоса,
часто смеялась, и престранным образом: казалось, она смеялась не тому, что слышала, а разным мыслям, приходившим ей в голову. Ее большие глаза глядели прямо, светло, смело, но иногда веки ее слегка щурились, и тогда взор ее внезапно становился глубок и нежен.
Чаадаев имел свои странности, свои слабости, он был озлоблен и избалован. Я не знаю общества менее снисходительного, как московское,
более исключительного, именно поэтому оно смахивает на провинциальное и напоминает недавность своего образования. Отчего же человеку в пятьдесят лет, одинокому, лишившемуся почти всех друзей, потерявшему состояние, много жившему мыслию,
часто огорченному, не иметь своего обычая, свои причуды?
К сечению прибегали не
часто, но колотушки, как
более сподручные, сыпались со всех сторон, так что «постылым» совсем житья не было.
В те годы
часто более искали экстаза, чем истины.
Более того, мне
часто думалось, что я не хочу счастья и даже боюсь счастья.
У отца моего происходил перелом миросозерцания, он все
более проникался либеральными взглядами, порывал с традициями и
часто вступал в конфликт с окружающим обществом.
Я любил беседовать с отцом Лабертоньером,
часто соглашался с ним
более, чем с Маритеном, и очень ценил его.
Я вскочил с постели, вышиб ногами и плечами обе рамы окна и выкинулся на двор, в сугроб снега. В тот вечер у матери были гости, никто не слыхал, как я бил стекла и ломал рамы, мне пришлось пролежать в снегу довольно долго. Я ничего не сломал себе, только вывихнул руку из плеча да сильно изрезался стеклами, но у меня отнялись ноги, и месяца три я лежал, совершенно не владея ими; лежал и слушал, как всё
более шумно живет дом, как
часто там, внизу, хлопают двери, как много ходит людей.
Перестали занимать меня и речи деда, всё
более сухие, ворчливые, охающие. Он начал
часто ссориться с бабушкой, выгонял ее из дома, она уходила то к дяде Якову, то — к Михаилу. Иногда она не возвращалась домой по нескольку дней, дед сам стряпал, обжигал себе руки, выл, ругался, колотил посуду и заметно становился жаден.
В ней меньше той синтезирующей примирительности, которая
часто раздражает в Соловьеве, раздражает
более всего в его «Оправдании добра», системе нравственной философии, в этой статье он мыслит радикально.
Шаховской в своем «Деле об устройстве о. Сахалина» писал, между прочим: «Немалыми затруднениями к беспрепятственному заключению браков представляют<ся> статейные списки, в которых
часто не проставляется вероисповедание и семейное положение, а главное, неизвестно, произошел ли развод с оставшимся в России супругом; узнать об этом, а тем
более исходатайствовать развод через консисторию с о. Сахалина дело почти невозможное».
Если тяжесть наказания измерять количеством труда и физических лишений, то на Сахалине
часто поселенцы несут
более суровое наказание, чем каторжные.
Каторжные разряда испытуемых живут в избах и
часто поэтому несут
более слабое наказание, чем исправляющиеся.
Шаховской, заведовавший в семидесятых годах дуйскою каторгой, высказывает мнение, которое следовало бы теперешним администраторам принять и к сведению и к руководству: «Вознаграждение каторжных за работы дает хотя какую-нибудь собственность арестанту, а всякая собственность прикрепляет его к месту; вознаграждение позволяет арестантам по взаимном соглашении улучшать свою пищу, держать в большей чистоте одежду и помещение, а всякая привычка к удобствам производит тем большее страдание в лишении их, чем удобств этих
более; совершенное же отсутствие последних и всегда угрюмая, неприветливая обстановка вырабатывает в арестантах такое равнодушие к жизни, а тем
более к наказаниям, что
часто, когда число наказываемых доходило до 80 % наличного состава, приходилось отчаиваться в победе розог над теми пустыми природными потребностями человека, ради выполнения которых он ложится под розги; вознаграждение каторжных, образуя между ними некоторую самостоятельность, устраняет растрату одежды, помогает домообзаводству и значительно уменьшает затраты казны в отношении прикрепления их к земле по выходе на поселение».
Редкая собака не поддается обману и не погонится за ней; обыкновенно утка уводит собаку за версту и
более, но охотнику хорошо известно, что значат такие проделки, и, несмотря на то, он
часто по непростительной жадности, позабыв о том, что утка летит так плохо от яиц, то есть от гнезда, что с нею гибнет целая выводка, сейчас ее убивает, если не помешает близкое преследованье собаки, у которой иногда она висит над рылом, как говорится.
Притом гораздо
более дупелей поранишь, чем убьешь наповал, да
часто не найдешь и убитых, потому что охотник не выходит из скрытного места до окончания охоты и тогда только собирает свою добычу.
Некоторые глупые, дерзновенные и невежды попускаются переводить на общий язык таковые книги. Многие ученые люди, читая переводы сии, признаются, что ради великой несвойственности и худого употребления слов они непонятнее подлинников. Что же скажем о сочинениях, до других наук касающихся, в которые
часто вмешивают ложное, надписывают ложными названиями и тем паче славнейшим писателям приписывают свои вымыслы, чем
более находится покупщиков.
Подозрительность этого человека, казалось, все
более и
более увеличивалась; слишком уж князь не подходил под разряд вседневных посетителей, и хотя генералу довольно
часто, чуть не ежедневно, в известный час приходилось принимать, особенно по делам, иногда даже очень разнообразных гостей, но, несмотря на привычку и инструкцию довольно широкую, камердинер был в большом сомнении; посредничество секретаря для доклада было необходимо.
— Я только хотел сказать, что искажение идей и понятий (как выразился Евгений Павлыч) встречается очень
часто, есть гораздо
более общий, чем частный случай, к несчастию. И до того, что если б это искажение не было таким общим случаем, то, может быть, не было бы и таких невозможных преступлений, как эти…
Изобретатели и гении почти всегда при начале своего поприща (а очень
часто и в конце) считались в обществе не
более как дураками, — это уж самое рутинное замечание, слишком всем известное.
Довольно
часто по вечерам сходились к ней пять-шесть человек знакомых, не
более.
Сам Евгений Павлович, выехавший за границу, намеревающийся очень долго прожить в Европе и откровенно называющий себя «совершенно лишним человеком в России», — довольно
часто, по крайней мере в несколько месяцев раз, посещает своего больного друга у Шнейдера; но Шнейдер всё
более и
более хмурится и качает головой; он намекает на совершенное повреждение умственных органов; он не говорит еще утвердительно о неизлечимости, но позволяет себе самые грустные намеки.
Такое молчание меня начинает беспокоить, тем
более что я пишу к ним довольно
часто, и нет возможности, чтобы они не отвечали.
Райнер получал очень хорошие деньги. Свою ферму в Швейцарии он сдал бедным работникам на самых невыгодных для себя условиях, но он личным трудом зарабатывал в Петербурге
более трехсот рублей серебром в месяц. Это давало ему средство занимать в одной из лучших улиц города очень просторную квартиру, представлявшую с своей стороны полную возможность поместиться в ней
часто изменяющемуся, но всегда весьма немалому числу широких натур, состоявших не у дел.
Розанова это общество стало утомлять и становилось ему досадным, тем
более что среди бычковских разглагольствований Розанову часто-часто случалось подмечать выражение несносной скуки и усталости на молодом, не живя отживающем личике Лизы.
Белоярцев доходил до самообожания и из-за этого даже
часто забывал об обязанностях, лежащих на нем по званию социального реформатора. Хотя он и говорил: «отчего же мне не скучно?», но в существе нудился
более всех и один раз при общем восклике: «какая скука! какая скука!» не ответил: «отчего же мне не скучно?», а походил и сказал...
Часто и подолгу разговаривая со мною наедине, она, кажется, увидела, что я могу понимать ее
более, чем она предполагала.