Неточные совпадения
Лонгрен выходил
на мостик, настланный по длинным рядам свай, где,
на самом конце этого дощатого мола, подолгу курил раздуваемую ветром трубку, смотря, как обнаженное у
берегов дно дымилось седой пеной, еле поспевающей за валами, грохочущий бег которых к
черному, штормовому горизонту наполнял пространство стадами фантастических гривастых существ, несущихся в разнузданном свирепом отчаянии к далекому утешению.
В среднем течении Ли-Фудзин проходит у подножия так называемых
Черных скал. Здесь река разбивается
на несколько проток, которые имеют вязкое
дно и илистые
берега. Вследствие засоренности главного русла вода не успевает пройти через протоки и затопляет весь лес. Тогда сообщение по тропе прекращается. Путники, которых случайно застанет здесь непогода, карабкаются через скалы и в течение целого
дня успевают пройти не более 3 или 4 км.
День был тихий и ясный.
На палубе жарко, в каютах душно; в воде +18°. Такую погоду хоть
Черному морю впору.
На правом
берегу горел лес; сплошная зеленая масса выбрасывала из себя багровое пламя; клубы дыма слились в длинную,
черную, неподвижную полосу, которая висит над лесом… Пожар громадный, но кругом тишина и спокойствие, никому нет
дела до того, что гибнут леса. Очевидно, зеленое богатство принадлежит здесь одному только богу.
Возле пристани по
берегу, по-видимому без
дела, бродило с полсотни каторжных: одни в халатах, другие в куртках или пиджаках из серого сукна. При моем появлении вся полсотня сняла шапки — такой чести до сих пор, вероятно, не удостоивался еще ни один литератор.
На берегу стояла чья-то лошадь, запряженная в безрессорную линейку. Каторжные взвалили мой багаж
на линейку, человек с
черною бородой, в пиджаке и в рубахе навыпуск, сел
на козлы. Мы поехали.
Малиновые переливы вечерней зари, сливаясь с ясным темно-синим небосклоном, с каждой минутой темнели. Ярко сверкают в высоте поднебесной звезды, и дрожат они
на плесу, отражаясь в тихой воде;
почернел нагорный
берег, стеной поднимаясь над водою; ярчей разгорелись костры коноводов и пламенные столбы из труб стального завода, а вдали виднеется ярманка, вся залитая огнями. То и
дело над нею вспыхивает то белое, то алое, то зеленое зарево потешных огней, что жгут
на лугах, где гулянья устроены.
На другой
день, надев парадный мундир, во всех орденах, окруженный блестящим штабом, князь отправился осматривать только что заложенный
на берегу Черного моря редут, почти под самыми стенами Очакова.
Мы подходим к противоположному
берегу. Яни прочно устанавливается
на носу, широко расставив ноги. Большой плоский камень, привязанный к веревке, тихо скользит у него из рук, чуть слышно плещет об воду и погружается
на дно. Большой пробковый буек всплывает наверх, едва заметно
чернея на поверхности залива. Теперь совершенно беззвучно мы описываем лодкой полукруг во всю длину нашей сети и опять причаливаем к
берегу и бросаем другой буек. Мы внутри замкнутого полукруга.
Первые живые существа, которые я увидел, были каменушки. Они копошились в воде около
берега, постоянно ныряли и доставали что-то со
дна реки.
На стрежне плескалась рыба. С дальней сухой лиственицы снялся белохвостый орлан. Широко распластав свои могучие крылья, он медленно полетел над рекой в поисках Добычи. Откуда-то взялась
черная трясогузка. Она прыгала с камня
на камень и все время покачивала своим длинным хвостиком.
Большой корабль погребен
на дне бухты, над ним стоит неподвижная и
черная, как смоль, вода,
на берегу кладбище с развалившимися могилами, истлевшими изгородями и упавшими крестами,
на которых кое-где сохранились надписи.
— Ой ли? Смотри, чтоб достало!.. Погостишь, погостишь, да надо же в дорогу… Не близко место, не скоро до дому дойдешь… Да еще неравно и проводы будут…
Береги денежку
на черный день!
В эту самую минуту среди замка вспыхнул огненный язык, который, казалось, хотел слизать ходившие над ним тучи; дробный, сухой треск разорвал воздух, повторился в окрестности тысячными перекатами и наконец превратился в глухой, продолжительный стон, подобный тому, когда ураган гулит океан, качая его в своих объятиях; остров обхватило облако густого дыма, испещренного
черными пятнами, представлявшими неясные образы людей, оружий, камней; земля задрожала; воды, закипев, отхлынули от
берегов острова и, показав
на миг
дно свое, обрисовали около него вспененную окрайницу; по озеру начали ходить белые косы; мост разлетелся — и вскоре, когда этот ад закрылся,
на месте, где стояли замок, кирка, дом коменданта и прочие здания, курились только груды щебня, разорванные стены и надломанные башни.
— Ну, а как нас вон туда — в омут понесет! Батя и то сказывал: так, говорит, тебя завертит и завертит! Как раз
на дно пойдешь! — произнес Ваня, боязливо указывая
на противоположный
берег, где между кустами ивняка
чернел старый пень ветлы.
Насадив
на крючок кусок умятого
черного хлеба величиною с большой русский орех, он закинул мою удочку
на дно под самый куст, а свою пустил у
берега возле травки и камыша.
— Дай бог тебе счастье, если ты веришь им обоим! — отвечала она, и рука ее играла густыми кудрями беспечного юноши; а их лодка скользила неприметно вдоль по реке, оставляя белый змеистый след за собою между темными волнами; весла, будто крылья
черной птицы, махали по обеим сторонам их лодки; они оба сидели рядом, и по веслу было в руке каждого; студеная влага с легким шумом всплескивала, порою озаряясь фосфорическим блеском; и потом уступала, оставляя быстрые круги, которые постепенно исчезали в темноте; —
на западе была еще красная черта, граница
дня и ночи; зарница, как алмаз, отделялась
на синем своде, и свежая роса уж падала
на опустелый
берег <Суры>; — мирные плаватели, посреди усыпленной природы, не думая о будущем, шутили меж собою; иногда Юрий каким-нибудь движением заставлял колебаться лодку, чтоб рассердить, испугать свою подругу; но она умела отомстить за это невинное коварство; неприметно гребла в противную сторону, так что все его усилия делались тщетны, и челнок останавливался, вертелся… смех, ласки, детские опасения, всё так отзывалось чистотой души, что если б демон захотел искушать их, то не выбрал бы эту минуту...
В этот ненастный, холодный
день она вышла
на грязный мощеный двор из-под
черной арки ворот в сопровождении еще более ее изнеможенного итальянского жида, который находился с нею в товариществе по добыванию хлеба, и в сопровождении целой толпы зевак, с утра бродивших для наблюдения, как выступают из
берегов Лиговка, Мойка и Фонтанка.
Однако были
дни давным-давно,
Когда и он
на берегу Гвинеи
Имел родной шалаш, жену, пшено
И ожерелье красное
на шее,
И мало ли?.. О, там он был звено
В цепи семей счастливых!.. Там пустыня
Осталась неприступна, как святыня.
И пальмы там растут до облаков,
И пена вод белее жемчугов.
Там жгут лобзанья, и пронзают очи,
И перси
дев черней роскошной ночи.
Владимир Сергеич побежал
на крик. Он нашел Ипатова
на берегу пруда; фонарь, повешенный
на суку, ярко освещал седую голову старика. Он ломал руки и шатался как пьяный; возле него женщина, лежа
на траве, билась и рыдала; кругом суетились люди. Иван Ильич уже вошел по колена в воду и щупал
дно шестом; кучер раздевался, дрожа всем телом; два человека тащили вдоль
берега лодку; слышался резкий топот копыт по улице деревни… Ветер несся с визгом, как бы силясь задуть фонари, а пруд плескал и шумел,
чернея грозно.
Токарев вышел к пруду. Ивы склонялись над плотиною и неподвижно отражались в
черной воде.
На ветвях темнели грачи, слышалось их сонное карканье и трепыханье. Близ
берега выдавался из воды борт затонувшей лодки и плавал обломок весла. Токарев остановился. Вот в этой лодке три
дня назад катались люди — молодо-смелые, бодрые и веселые; для них радость была в их смелости. А он, Токарев, с глухою враждою смотрел с
берега.
На запятнанной стене висела одна и та же картина, изображавшая двух голых женщин
на берегу моря, и только их розовые тела становились все пестрее от мушиных следов да увеличивалась
черная копоть над тем местом, где зимою чуть ли не весь
день горела керосиновая лампа — «молния».
Липина. Тс!.. услышит… не показывай, отнимет. (Показывает
на дверь.)
Береги на черный или
на светлый
день, ты меня понимаешь.