Неточные совпадения
Посреди них
стоял наш главный артист,
барон.
В самом деле, в тюрьмах, когда нас окружали черные, пахло не совсем хорошо, так что
барон, более всех нас заслуживший от Зеленого упрек в «нежном воспитании», смотрел на них,
стоя поодаль.
Ужин, благодаря двойным стараниям Бена и
барона, был если не отличный, то обильный. Ростбиф, бифштекс, ветчина, куры, утки, баранина, с приправой горчиц, перцев, сой, пикулей и других отрав, которые страшно употребить и наружно, в виде пластырей, и которые англичане принимают внутрь, совсем загромоздили стол, так что виноград, фиги и миндаль
стояли на особом столе. Было весело. Бен много рассказывал,
барон много ел, мы много слушали, Зеленый после десерта много дремал.
Начиная с Зондского пролива, мы все наслаждались такими ночами. Небо как книга здесь, которую не устанешь читать: она здесь открытее и яснее, как будто само небо ближе к земле. Мы с
бароном Крюднером подолгу
стояли на вахтенной скамье, любуясь по ночам звездами, ярко игравшей зарницей и особенно метеорами, которые, блестя бенгальскими огнями, нередко бороздили небо во всех направлениях.
У нас все в голове времена вечеров
барона Гольбаха и первого представления «Фигаро», когда вся аристократия Парижа
стояла дни целые, делая хвост, и модные дамы без обеда ели сухие бриошки, чтоб добиться места и увидать революционную пьесу, которую через месяц будут давать в Версале (граф Прованский, то есть будущий Людовик XVIII, в роли Фигаро, Мария-Антуанетта — в роли Сусанны!).
Сатин.
Стоило тебе родиться
бароном…
Барон(
стоя на пороге, кричит). Эй… вы! Иди… идите сюда! На пустыре… там… Актер… удавился! (Молчание. Все смотрят на
Барона. Из-за его спины появляется Настя и медленно, широко раскрыв глаза, идет к столу.)
По возвращении домой он был много сговорчивее вчерашнего, и Зыковой не
стоило особенного труда уговорить его поехать мириться с Николаем Леопольдовичем. Примирение состоялось в тот же вечер. Князь не сказал ему ни слова о возможном аресте, так как иначе он должен был рассказать о своем визите к
барону, тем более, что Гиршфельд именно и просил его не перебегать уже более на сторону опекуна.
— Глянул я на Артура — все
стоит. Пиль! — закричал я, выпалил, ну, две штуки на месте и положил. Вот это собака, а вы — Арап. Далеко вашему Арапу! — обратился Владимир Павлович к
барону Фитингофу.
— Что касается миллионов
барона, то я к ним отношусь очень хладнокровно. Я не из тех женщин, которые смотрят на деньги, как на главный двигатель их жизни. Да и
барон, хотя и миллионер, но не из тех людей, которые тратят свои миллионы на женщину, с которой живут. Многого я ему не
стою, и я не стараюсь его обирать, так как это не в моем характере. С годами, с опытностью, может быть, это разовьется и во мне, как у других женщин, но пока эти алчные чувства, вероятно, спят во мне… Они чужды мне…
Если этот листок застанет вас еще в Москве, пожалуйста, поправьте мою ошибку, которых много по болезненной рассеянности я делаю. Зайдите к
барону, отдайте ему карточку и велите заделать ее в бронзовую рамочку. В этом виде представьте ее Марье Константиновне.
Стоит это полтора целковых, которые до случая за мной. Сочтемся.
Разжалованный
барон вскочил на ноги и быстрым шагом пошел в область дыма, где была его рота. Полторацкому подали его маленького каракового кабардинца, он сел на него и, выстроив роту, повел ее к цепи по направлению выстрелов. Цепь
стояла на опушке леса перед спускающейся голой балкой. Ветер тянул на лес, и не только спуск балки, но и та сторона ее были ясно видны.
Несколько левее к границе Швейцарии
стоял корпус Готце в 26 000 человек, наконец, в итальянских владениях Австрии, от Вероны до Далмации, было расположено 86 000 человек. Начальство над ними должен был принять Меллас, а пока командовал генерал-фельдцехмейстер
барон Край.
Ольга. Нянечка, милая, все отдавай. Ничего нам не надо, все отдавай, нянечка… Я устала, едва на ногах
стою… Вершининых нельзя отпускать домой… Девочки лягут в гостиной, а Александра Игнатьича вниз к
барону… Федотика тоже к
барону, или пусть у нас в зале… Доктор, как нарочно, пьян, ужасно пьян, и к нему никого нельзя. И жену Вершинина тоже в гостиной.
— Неприятнее всего тут то, — продолжал князь, — что
барон хоть и друг мне, но он дрянь человечишка; не
стоит любви не только что княгини, но и никакой порядочной женщины, и это ставит меня решительно в тупик… Должен ли я сказать о том княгине или нет? — заключил он, разводя руками и как бы спрашивая.
Княгиня, при всем этом разговоре их, ничего не сказала, а
барон так даже отошел от нее и
стоял уже вдали.
Барон Мингер с самого прихода своего молчал и только по временам взглядывал на Жуквича, который, в довольно красивой позе,
стоял несколько вдали и расправлял свою с проседью бороду.
Барон в этом случае, благодаря своему петербургскому высокомерию, полагал, что
стоит ему только показаться в Москве в своих модных пиджаках, с дорогой своей тросточкой и если при этом узнается, что он действительный статский советник и кавалер станиславской звезды, то все московские невесты сами побегут за ним; но вышло так, что на все те качества никто не счел за нужное хоть бы малейшее обратить внимание.
— Этакая прелесть, чудо что такое! — произносил
барон с разгоревшимися уже глазами,
стоя перед другой короной и смотря на огромные изумрудные каменья. Но что привело его в неописанный восторг, так это бриллианты в шпаге, поднесенной Парижем в 14-м году Остен-Сакену. [Остен-Сакен, Дмитрий Ерофеевич (1790—1881) — граф, генерал от кавалерии, генерал-адъютант, участник всех войн России против наполеоновской Франции.]
Здесь
стоял сальный огарок, который
барон поспешил зажечь.
Баронесса, обиженная требованиями от нее отчета в ее поступках, решительно заступилась за рингенского
барона. Таким образом, в общей перебранке отыгрался Фюренгоф и поспешил было заранее уплестись из Гельмета, над которым
стояла такая грозная туча; но, вспомнив, что он лишился на поле битвы перчатки, воротился искать ее. Адольф заметил это: дал ему свою пару новых перчаток и едва не вытолкнул его из дому.
Я объяснил, что так как
барон обратился к генералу с жалобою на меня, точно на генеральского слугу, то, во-первых, — лишил меня этим места, а во-вторых, третировал меня, как лицо, которое не в состоянии за себя ответить и с которым не
стоит и говорить.
Щелкнул замок. Дверь тихо отворилась. Перед носом
барона прошмыгнула из уборной хорошенькая, улыбающаяся горничная.
Барон сделал шаг вперед, и его обоняние утонуло в тонких запахах уборной. Она
стояла у темного окна, закутавшись в шаль. Около нее лежало платье, которое ей предстояло надеть…Щеки ее были красны. Она сгорала со стыда…
—
Барон! — крикнула Тереза. —
Постойте!
— Найду! — закричала Илька. — Ну, наконец, вы же
барон, знатный, умный человек, всех знаете, все знатные люди вас знают…Вы не какой-нибудь простой человек! Отчего бы вам не написать письма к какому-нибудь судье, чтобы он осудил ее по законам? Вам
стоит только сказать или написать, и всё будет сделано!