Неточные совпадения
— А-ай! —
закричала старушонка, но Мити и след простыл; он побежал что было силы в дом Морозовой. Это именно было то время, когда Грушенька укатила в Мокрое, прошло не более четверти часа после ее отъезда. Феня сидела со своею
бабушкой, кухаркой Матреной, в кухне, когда вдруг вбежал «капитан». Увидав его, Феня
закричала благим матом.
— Каково отделала! А вот я
бабушке скажу! —
закричал он, грозя ей вслед, потом сам засмеялся и пошел к себе.
— Ты, сударыня, что, —
крикнула бабушка сердито, — молода шутить над
бабушкой! Я тебя и за ухо, да в лапти: нужды нет, что большая! Он от рук отбился, вышел из повиновения: с Маркушкой связался — последнее дело! Я на него рукой махнула, а ты еще погоди, я тебя уйму! А ты, Борис Павлыч, женись, не женись — мне все равно, только отстань и вздору не мели. Я вот Тита Никоныча принимать не велю…
— Ах! — почти в ужасе
закричала Марфенька, — как это вы смеете так называть
бабушку!
—
Бабушка, Вера приехала! —
крикнул он, проходя мимо бабушкиного кабинета и постучав в дверь.
— Как обрадовался, как бросился! Нашел человека! Деньги-то не забудь взять с него назад! Да не хочет ли он трескать? я бы прислала… —
крикнула ему вслед
бабушка.
— Яков, вели Кузьме проводить домой Акима Акимыча! — приказывала
бабушка. — И проводи его сам, чтоб он не ушибся! Ну, прощай, Бог с тобой: не
кричи, ступай, девочек разбудишь!
— Я сначала попробовал полететь по комнате, — продолжал он, — отлично! Вы все сидите в зале, на стульях, а я, как муха, под потолок залетел. Вы на меня
кричать, пуще всех
бабушка. Она даже велела Якову ткнуть меня половой щеткой, но я пробил головой окно, вылетел и взвился над рощей… Какая прелесть, какое новое, чудесное ощущение! Сердце бьется, кровь замирает, глаза видят далеко. Я то поднимусь, то опущусь — и, когда однажды поднялся очень высоко, вдруг вижу, из-за куста, в меня целится из ружья Марк…
—
Бабушка! —
закричала она и спрятала голову у ней на груди, почти в обмороке.
— Молчите вы с своим моционом! — добродушно
крикнула на него Татьяна Марковна. — Я ждала его две недели, от окна не отходила, сколько обедов пропадало! Сегодня наготовили, вдруг приехал и пропал! На что похоже? И что скажут люди: обедал у чужих — лапшу да кашу: как будто
бабушке нечем накормить.
—
Бабушки нет у вас больше… — твердила она рассеянно, стоя там, где встала с кресла, и глядя вниз. Поди, поди! — почти гневно
крикнула она, видя, что он медлит, — не ходи ко мне… не пускай никого, распоряжайся всем… А меня оставьте все… все!
Собрался народ, принесли три ковриги хлеба. Родня стала расставлять столы и покрывать скатертями. Потом принесли скамейки и ушат с водой. И все сели по местам. Когда приехал священник, кум с кумой стали впереди, а позади стала тетка Акулина с мальчиком. Стали молиться. Потом вынули мальчика, и священник взял его и опустил в воду. Я испугался и
закричал: «Дай мальчика сюда!» Но
бабушка рассердилась на меня и сказала: «Молчи, а то побью».
Я бегу на чердак и оттуда через слуховое окно смотрю во тьму сада и двора, стараясь не упускать из глаз
бабушку, боюсь, что ее убьют, и
кричу, зову. Она не идет, а пьяный дядя, услыхав мой голос, дико и грязно ругает мать мою.
— Что ты сделал? —
крикнул он наконец и за ногу дернул меня к себе; я перевернулся в воздухе,
бабушка подхватила меня на руки, а дед колотил кулаком ее, меня и визжал...
Бабушка бросилась к нему, высунула руку на двор и, махая ею,
закричала...
Бабушка кинулась ко мне и схватила меня на руки,
закричав...
Не помню, как относился дед к этим забавам сыновей, но
бабушка грозила им кулаком и
кричала...
— Да что ты! —
крикнула бабушка, вскинувшись с пола, и оба, тяжко топая, бросились в темноту большой парадной комнаты.
Помню детскую радость
бабушки при виде Нижнего. Дергая за руку, она толкала меня к борту и
кричала...
Я видел также, что дед готовит что-то, пугающее
бабушку и мать. Он часто запирался в комнате матери и ныл, взвизгивал там, как неприятная мне деревянная дудка кривобокого пастуха Никанора. Во время одной из таких бесед мать
крикнула на весь дом...
Осторожно вынув раму, дед понес ее вон,
бабушка распахнула окно — в саду
кричал скворец, чирикали воробьи; пьяный запах оттаявшей земли налился в комнату, синеватые изразцы печи сконфуженно побелели, смотреть на них стало холодно. Я слез на пол с постели.
После святок мать отвела меня и Сашу, сына дяди Михаила, в школу. Отец Саши женился, мачеха с первых же дней невзлюбила пасынка, стала бить его, и, по настоянию
бабушки, дед взял Сашу к себе. В школу мы ходили с месяц времени, из всего, что мне было преподано в ней, я помню только, что на вопрос: «Как твоя фамилия?» — нельзя ответить просто: «Пешков», — а надобно сказать: «Моя фамилия — Пешков». А также нельзя сказать учителю: «Ты, брат, не
кричи, я тебя не боюсь…»
Кабатчица и дворник посмеялись над этими словами, но
бабушка гневно
закричала на них...
Оттолкнув меня,
бабушка бросилась к двери,
закричала...
Он ударил ее колом по руке; было видно, как, скользнув мимо окна, на руку ей упало что-то широкое, а вслед за этим и сама
бабушка осела, опрокинулась на спину, успев еще
крикнуть...
А когда
бабушка зажгла свечу, он взял подсвечник в руки и, держа его пред собою, как солдат ружье,
закричал в окно насмешливо и громко...
Я вскочил на печь, забился в угол, а в доме снова началась суетня, как на пожаре; волною бился в потолок и стены размеренный, всё более громкий, надсадный вой. Ошалело бегали дед и дядя,
кричала бабушка, выгоняя их куда-то; Григорий грохотал дровами, набивая их в печь, наливал воду в чугуны и ходил по кухне, качая головою, точно астраханский верблюд.
Было жутко, холодно. Я залез под стол и спрятался там. Потом в кухню тяжко ввалился дед в енотовой шубе,
бабушка в салопе с хвостами на воротнике, дядя Михаил, дети и много чужих людей. Сбросив шубу на пол, дед
закричал...
— Поди прочь, не верти хвостом! —
крикнула бабушка, притопнув ногою. — Знаешь, что не люблю я тебя в этот день.
Но я испугался, побежал за нею и стал швырять в мещан голышами, камнями, а она храбро тыкала мещан коромыслом, колотила их по плечам, по башкам. Вступились и еще какие-то люди, мещане убежали,
бабушка стала мыть избитого; лицо у него было растоптано, я и сейчас с отвращением вижу, как он прижимал грязным пальцем оторванную ноздрю, и выл, и кашлял, а из-под пальца брызгала кровь в лицо
бабушке, на грудь ей; она тоже
кричала, тряслась вся.
Часто, отправляясь на Сенную площадь за водой,
бабушка брала меня с собою, и однажды мы увидели, как пятеро мещан бьют мужика, — свалили его на землю и рвут, точно собаки собаку.
Бабушка сбросила ведра с коромысла и, размахивая им, пошла на мещан,
крикнув мне...
Иногда меня трогает за сердце эта слепая, всё примиряющая доброта, а иногда очень хочется, чтобы
бабушка сказала какое-то сильное слово, что-то
крикнула.
Мне страшно; они возятся на полу около отца, задевают его, стонут и
кричат, а он неподвижен и точно смеется. Это длилось долго — возня на полу; не однажды мать вставала на ноги и снова падала;
бабушка выкатывалась из комнаты, как большой черный мягкий шар; потом вдруг во тьме
закричал ребенок.
Слова были знакомы, но славянские знаки не отвечали им: «земля» походила на червяка, «глаголь» — на сутулого Григория, «я» — на
бабушку со мною, а в дедушке было что-то общее со всеми буквами азбуки. Он долго гонял меня по алфавиту, спрашивая и в ряд и вразбивку; он заразил меня своей горячей яростью, я тоже вспотел и
кричал во всё горло. Это смешило его; хватаясь за грудь, кашляя, он мял книгу и хрипел...
«Постой,
Бабушка, постой немножко, —
Ей
кричит она в окошко, —
Пригрожу сама я псу
И кой-что тебе снесу».
Дедушка с
бабушкой стояли на крыльце, а тетушка шла к нам навстречу; она стала уговаривать и ласкать меня, но я ничего не слушал,
кричал, плакал и старался вырваться из крепких рук Евсеича.
— Папа, папа идет! —
закричала Нюрочка, заслышав знакомые шаги в темных сенях, и спрыгнула с коленей
бабушки.
— «Севильского цирюльника»! —
закричала бабушка, — да это тот самый цирюльник, которого в старину давали?
Откуда-то сверху
кричит бабушка...
Сестра
кричала вослед
бабушке...
— Га! —
крикнул он, стараясь перекричать рев. — Почтеннейшая публика! Я сейчас только с вокзала! У меня издохла
бабушка и оставила мне наследство! В чемодане что-то очень тяжелое — очевидно, золото… Га-а! И вдруг здесь миллион! Сейчас мы откроем и посмотрим…
— Кажется, было что-то, да не разобрал… Очень уж,
бабушка, плотно отец дверь захлопнул. Жужжит — и только. А потом дядя вдруг как
крикнет: «у-уй-дди!» Ну, я поскорей-поскорей, да и сюда!
Вот тут бы ей жить, если б нашлась недорогая комната… Мать с каждым днем ожесточается… Отцу Тася прямо сказала, что так долго продолжаться не может… Надо думать о куске хлеба… Она же будет кормить их. На Нику им надежда плохая…
Бабушка сильно огорчилась, отец тоже начал
кричать:"Срамишь фамилию!"Она потерпит еще, пока возможно, а там уйдет… Скандалу она не хочет; да и нельзя иначе. Но на что жить одной?.. Наняла она сиделку. И та обойдется в сорок рублей. Даром и учить не станут… Извозчики, то, другое…
Он выучил меня шутя джигитовке, потихоньку от
бабушки, и когда я на всем скаку коня поднимала воткнутый в землю дагестанский кинжалик, он одобрительно кивал головою и, прищелкивая языком,
кричал мне...
— Вай-ме, —
кричала бабушка, — украли мое старинное драгоценное ожерелье! Вай-ме! его украли из-под замка, и кольца, и серьги — все украли. Вчера еще они были в шкатулке. Мы с Родам перебирали их. А сегодня их нет! Украли! вай-ме, украли!
— А мы его найдем, самородок-то, —
кричал Мыльников, — да к Ястребову… Ха-ха!.. Ловко… Комар носу не подточит. Так я говорю, Петр Васильич? Родимый мой… Ведь мы-то с тобой еще в свойстве состоим по
бабушкам.
— Ладно! Еще
бабушка надвое сказала! Нан, Нан! —
крикнула Маша, и обычно сонное лицо ее оживилось еще больше. — Сюды беги, сюды, Нан!
— Я
закричу… пустите… — шептала Феня, освобождаясь из давивших ее железных объятий. — Я сейчас все
бабушке Татьяне расскажу… все…
«
Бабушка, оставь меня!» —
кричала больная, открывая глаза: но перед ней вместо
бабушки стоял уже Гордей Евстратыч, весь золотой — с золотым лицом, с золотыми руками, с сверкавшими золотыми глазами.
Зачем выгнал отец Зотушку? зачем он
кричал на
бабушку? зачем
бабушка так усердно откладывает поклоны перед своим иконостасом?