Пущин вписал в свою тетрадь «заветных сокровищ», состоящую из 12 листов большого формата, заполненных с обеих сторон (Центр, Госуд. Истор. Архив, ф. 279, оп. 1, № 248), Под текстом стихотворения — помета, в скобках: «в Москве, А. Г. М. 16 генваря 1827» (А. Г. М. — Муравьева).
А почему оп лезет? спрашиваю я вас: не потому ли, что он хоть инстинктивно, но понимает, что он ничего, что и сход его ничего; что только просвещенный взгляд может осветить этот хаос, эту, так сказать, яичницу, которую все эти Прошки там наделали.
Я тогда послал от Терпугова просьбу в консисторию. [Пущин мог ходатайствовать за внебрачного сына А. П. Барятинского — П. А Терпугова, — вероятно, о признании его прав на фамилию отца. Просьба была безуспешна: в собрании бумаг М. С. Волконского имеются письма к нему П. А. Терпугова за 1904 и 1905 гг. (ЦГИА, ф. 1146, оп. 1, № 904).]
Из заметок Пущина, являющихся поправками к Записке Фонвизина и сохранившихся в его бумагах, выбираю наиболее связные, характеризующие его социально-политические взгляды (ЦГИА, ф. 279, оп. I, № 296).
Это приписка на русском языке к обширному французскому письму к И. И. Пущину (РО, ф. 243, оп. 1, № 28), который просил Волконскую повлиять на Д. И. Кюхельбекер.
Наши здешние все разыгрывают свои роли, я в иных случаях только наблюдатель… [Находясь в Тобольске, Пущин получил 19 октября письмо — от своего крестного сына Миши Волконского: «Очень, очень благодарю тебя, милый Папа Ваня, за прекрасное ружье… Прощай, дорогой мой Папа Ваня. Я не видал еще твоего брата… Неленька тебя помнит. Мама свидетельствует тебе свое почтение… Прошу твоего благословения. М. Волконский» (РО, ф. 243, оп. I, № 29).]
Официальные мои письма все, кажется, к вам ходят через Петербург — с будущей почтой буду отвечать Сергею Григорьевичу, на днях получил его листок от 25 — го числа [Много писем С. Г. Волконского к Пущину за 1840–1843, 1855 гг., характеризующих их взаимную сердечную дружбу и глубокое, искреннее уважение — в РО (ф. 243 и Фв. III, 35), в ЦГИА (ф. 279, оп. I, № 254 и 255), за 1842, 1854 и 1857 гг. напечатаны в сборниках о декабристах.] — он в один день с вами писал, только другой дорогой.
— Свет еще небольшое горе, — продолжал оп, — а светские неосуществленные желания — это и дурно и некрасиво. Непременно надо ехать и поедем, — решительно заключил он.
Лейкин писал Л. Н. Трефолеву: «Литературу так сжали, что и гимназист является в некотором роде запретным плодом, особенно гимназист, страдающий от излюбленного классицизма» (ЦГАЛИ, ф. 507, оп. 1, ед. хр. 201).] или на педагогических советах, его мучают разные несообразные и неразрешимые вопросы.
Мой муж и дети свидетельствуют вам свое почтение, с каковым имею честь быть преданная вам душою Анастасия Пущина» — печатается с подлинника (ЦГИА, ф. 1705, оп. 1; № 10, л. 319 и сл.); было опубликовано в сб. «Летописи», т. III, стр. 280.]
Ты не взыщишь на меня за мое марание и за орфографию вроде Тючевской — а если взыскивать то взыщи с изуитов, которые так хорошо меня ею научили» (РО, ф. 243, оп. I, № 11).
Он начал записывать их в Ялуторовске, но, к сожалению, остановился на приводимом здесь отрывке, сохранившемся в его бумагах (ЦГИА, ф. 279, оп. I, № 246): «1.
— Опáсятся, — промолвил Марко Данилыч. — Люди новые, переселенцы, а место глуховато. Ежели Марья Ивановна в Фатьянке, тебя то́тчас пустят. Да нечего балы-то точить — сряжайся… Эй вы!.. Черти!.. Что тарантас-то не закладáете? Ждать мне, что ли, вас, анафемские разбойники?.. Смотри у меня!.. Шевелись, пошевеливайся!.. Нешто забыли расправу!.. Ироды!..