За Киевом показалось неслыханное чудо. Все паны и гетьманы собирались дивиться сему чуду: вдруг стало видимо далеко во все концы света. Вдали засинел Лиман, за Лиманом разливалось Черное море. Бывалые люди узнали и Крым, горою подымавшийся из моря, и болотный Сиваш. По левую руку видна была земля Галичская.
Наша дорожка внезапно вбежала в пространство, обнесенное с двух сторон городьбой, кое-где даже плетнем, не часто употребляемыми в этих местах, и вскоре дымок засинел перед нами на зеленой стене леса.
Так было и теперь: вокруг меня вблизи все засинело, как будто сапфирною пылью обсыпалось, — где рытвинка, где ножной след или так просто палкою в снег ткнуто — везде как сизый дымок заклубился, и через малое время этой игры все сразу смеркло: степь как опрокинутою чашей покрыло, и потом опять облегчает… сереет…
Неудержимо потянула меня степь-матушка. Уехали мы со скорым поездом на другое утро — не простился ни с кем и всю Москву забыл. Да до Москвы ли! За Воронежем степь с каждым часом все изумруднее… Дон засинел… А там первый раз в жизни издалека синь море увидал. Зимовник оказался благоустроенным. Семья Бокова приняла меня прекрасно… Опять я в табунах — только уж не табунщиком, а гостем. Живу — не нарадуюсь!
Никто не осмелился тревожить раздражённого лесного бродягу в его стремительном беге, и скоро перед ним, сквозь густо сплетённые ветви, засинела полоса воды.
Небо совсем засинело. Будто замёрзло к ночи. На западе мерцали сполохами разноцветные ракеты. Но стрельбы не было.
Никто не осмелился тревожить раздражённого лесного бродягу в его стремительном беге, и скоро перед ним, сквозь густо сплетённые ветви, засинела полоса воды.
Впереди засинело глубокое ущелье, к которому надо было спускаться по чрезвычайно крутой тропинке.