— Доктор, господин хороший! — взмолился он, моргая глазами и опять проводя ладонью по носу. — Яви божескую милость, отпусти ты Ваську домой! Заставь вечно бога молить! Ваше благородие, отпусти! С голоду все дохнут! Мать день-деньской ревет, Васькина баба ревет… просто смерть! На свет белый не глядел бы! Сделай милость, отпусти его, господин хороший!
Яви нам, Господи, ныне милость Твою и спасение Твое даждь нам; возвесели сердце рабов Твоих о милости Твоей; порази враги наши, и сокруши их под ноги верных Твоих вскоре.
И сокровенная мечта сразу станет явью, и он будет смотреть на них, брать их за руки, слушать их нежный смех и пение, и это будет непонятным, но радостным утешением в той страстной жажде, с которой он стремился к одной женщине в мире, к ней, к Шурочке!
Господь! Постигнуть дай Жуану, Что смутно видел он вдали! Души мучительную рану Сознаньем правды исцели! Но если, тщетно званный нами, Он не поймет твоей любви, Тогда сверкающий громами Свой гневный лик ему яви, Да потрясет твой зов могучий Его, как голос судных труб!
О ты, которого все чтут моим отцом, Великий Юпитер, держащий страшный гром! Зри сыну твоему творимые досады! Впервые для своей молю тебя отрады: Когда ты мой отец, яви, что я твой сын. Из мрака грозных туч, и проч.
Если правда, что только горе может душу разбудить, то сия правда — жестокая, слушать её неприятно, принять трудно, и многие, конечно, откажутся от неё; пусть лучше спит человек, чем терзается, ибо всё равно: и сон и явь одинаково кончаются смертью, как правильно сказал горбун Комаровский.