Егорушку оглядывался и
не понимал, откуда эта странная песня; потом же, когда он прислушался, ему стало казаться, что это пела трава; в своей песне она, полумертвая, уже погибшая, без слов, но жалобно и искренно убеждала кого-то, что она ни в чем
не виновата, что солнце выжгло ее понапрасну; она уверяла, что ей страстно
хочется жить, что она еще молода и была бы красивой, если бы
не зной и
не засуха; вины
не было, но она все-таки просила у кого-то прощения и клялась, что ей невыносимо больно, грустно и жалко себя…
Трудно было понять, какое удобство имел в виду неведомый столяр, загибая так немилосердно спинки, и
хотелось думать, что тут виноват
не столяр, а какой-нибудь проезжий силач, который, желая похвастать своей силой, согнул стульям спины, потом взялся поправлять и еще больше согнул.
Огонь ли так мелькнул, или оттого, что всем
хотелось разглядеть прежде всего лицо этого человека, но только странно так вышло, что все при первом взгляде на него увидели прежде всего
не лицо,
не одежду, а улыбку.