Неточные совпадения
Егорушка вспомнил, что,
когда цветет вишня, эти белые пятна мешаются с вишневыми цветами в белое море; а
когда она
спеет, белые памятники и кресты бывают усыпаны багряными, как кровь, точками.
Недалеко от холма маленькая речка расползалась в лужицу; горячие лучи и раскаленная почва, жадно
выпивая ее, отнимали у нее силу, но немножко далее она, вероятно, сливалась с другой такою же речонкой, потому что шагах в ста от холма по ее течению зеленела густая, пышная осока, из которой,
когда подъезжала бричка, с криком вылетело три бекаса.
«Ты, — говорит отец, — весь век учиться
будешь,
когда же мы тебя дождемся?» Слыша такие слова, я бросил науки и поступил на место.
Егорушку оглядывался и не понимал, откуда эта странная песня; потом же,
когда он прислушался, ему стало казаться, что это
пела трава; в своей песне она, полумертвая, уже погибшая, без слов, но жалобно и искренно убеждала кого-то, что она ни в чем не виновата, что солнце выжгло ее понапрасну; она уверяла, что ей страстно хочется жить, что она еще молода и
была бы красивой, если бы не зной и не засуха; вины не
было, но она все-таки просила у кого-то прощения и клялась, что ей невыносимо больно, грустно и жалко себя…
У самой дороги вспорхнул стрепет. Мелькая крыльями и хвостом, он, залитый солнцем, походил на рыболовную блесну или на прудового мотылька, у которого,
когда он мелькает над водой, крылья сливаются с усиками, и кажется, что усики растут у него и спереди, и сзади, и с боков… Дрожа в воздухе как насекомое, играя своей пестротой, стрепет поднялся высоко вверх по прямой линии, потом, вероятно испуганный облаком пыли, понесся в сторону, и долго еще
было видно его мелькание…
— Да, хлопотно с детьми, я вам скажу! — вздохнул Мойсей Мойсеич. — У меня у самого шесть человек. Одного учи, другого лечи, третьего на руках носи, а
когда вырастут, так еще больше хлопот. Не только таперичка, даже в Священном писании так
было.
Когда у Иакова
были маленькие дети, он плакал, а
когда они выросли, еще хуже стал плакать!
Выпив молча стаканов шесть, Кузьмичов расчистил перед собой на столе место, взял мешок, тот самый, который,
когда он спал под бричкой, лежал у него под головой, развязал на нем веревочку и потряс им. Из мешка посыпались на стол пачки кредитных бумажек.
Егорушка встряхнул головой и поглядел вокруг себя; мельком он увидел лицо Соломона и как раз в тот момент,
когда оно
было обращено к нему в три четверти и
когда тень от его длинного носа пересекла всю левую щеку; презрительная улыбка, смешанная с этою тенью, блестящие, насмешливые глаза, надменное выражение и вся его ощипанная фигурка, двоясь и мелькая в глазах Егорушки, делали его теперь похожим не на шута, а на что-то такое, что иногда снится, — вероятно, на нечистого духа.
Впечатление, произведенное приездом графини,
было, вероятно, очень сильно, потому что даже Дениска говорил шепотом и только тогда решился стегнуть по гнедым и крикнуть,
когда бричка проехала с четверть версты и
когда далеко назади вместо постоялого двора виден уж
был один только тусклый огонек.
Опуская в колодец свое ведро, чернобородый Кирюха лег животом на сруб и сунул в темную дыру свою мохнатую голову, плечи и часть груди, так что Егорушке
были видны одни только его короткие ноги, едва касавшиеся земли; увидев далеко на дне колодца отражение своей головы, он обрадовался и залился глупым, басовым смехом, а колодезное эхо ответило ему тем же;
когда он поднялся, его лицо и шея
были красны, как кумач.
Глаза его
были устремлены вдаль, они замаслились, улыбались, и лицо приняло такое же выражение, какое у него
было ранее,
когда он глядел на Егорушку.
Благодаря такой остроте зрения, кроме мира, который видели все, у Васи
был еще другой мир, свой собственный, никому не доступный и, вероятно, очень хороший, потому что,
когда он глядел и восхищался, трудно
было не завидовать ему.
Егорушка заглянул в ведро: оно
было полно; из воды высовывала свою некрасивую морду молодая щука, а возле нее копошились раки и мелкие рыбешки. Егорушка запустил руку на дно и взболтал воду; щука исчезла под раками, а вместо нее всплыли наверх окунь и линь. Вася тоже заглянул в ведро. Глаза его замаслились, и лицо стало ласковым, как раньше,
когда он видел лисицу. Он вынул что-то из ведра, поднес ко рту и стал жевать. Послышалось хрустенье.
Пантелей рассказывал, что в
былое время,
когда еще не
было железных дорог, он ходил с обозами в Москву и в Нижний, зарабатывал так много, что некуда
было девать денег.
Егорушка,
когда еще не горел костер и можно
было видеть далеко, заметил, что точно такой же старый покосившийся крест стоял на другой стороне большой дороги.
— В окошко-то? Должно, угодник божий или ангел. Потому акромя некому…
Когда мы выехали со двора, на улице ни одного человека не
было… Божье дело!
Все может
быть, но странно одно, что теперь и во всю дорогу он,
когда приходилось рассказывать, отдавал явное предпочтение вымыслам и никогда не говорил о том, что
было пережито.
Когда на другой день проснулся Егорушка,
было раннее утро; солнце еще не всходило. Обоз стоял. Какой-то человек в белой фуражке и в костюме из дешевой серой материи, сидя на казачьем жеребчике, у самого переднего воза разговаривал о чем-то с Дымовым и Кирюхой. Впереди, версты за две от обоза, белели длинные невысокие амбары и домики с черепичными крышами; около домиков не
было видно ни дворов, ни деревьев.
Боже мой! Егорушка быстро вскочил, стал на колени и поглядел на белую фуражку. В малорослом сером человечке, обутом в большие сапоги, сидящем на некрасивой лошаденке и разговаривающем с мужиками в такое время,
когда все порядочные люди спят, трудно
было узнать таинственного, неуловимого Варламова, которого все ищут, который всегда «кружится» и имеет денег гораздо больше, чем графиня Драницкая.
И, не дожидаясь,
когда Егорушка
будет бить его или говорить с ним, он спрыгнул вниз и сказал...
Егорушка еще позвал деда. Не добившись ответа, он сел неподвижно и уж не ждал,
когда все кончится. Он
был уверен, что сию минуту его убьет гром, что глаза нечаянно откроются и он увидит страшных великанов. И он уж не крестился, не звал деда, не думал о матери и только коченел от холода и уверенности, что гроза никогда не кончится.
Последние
были теперь много ниже ростом и,
когда вгляделся в них Егорушка, оказались обыкновенными мужиками, державшими на плечах не пики, а железные вилы.
Теперь,
когда вблизи говорили люди и светилось окно, ему уж не
было страшно, хотя гром трещал по-прежнему и молния полосовала все небо.
Когда все
будешь знать, тебе на всякой стезе легко
будет.
Когда они проходили двором, то возов и подводчиков уже не
было, все они еще рано утром уехали на пристань. В дальнем углу двора темнела знакомая бричка; возле нее стояли гнедые и
ели овес.
На пути попадались навстречу извозчичьи пролетки, но такую слабость, как езда на извозчиках, дядя позволял себе только в исключительных случаях и по большим праздникам. Он и Егорушка долго шли по мощеным улицам, потом шли по улицам, где
были одни только тротуары, а мостовых не
было, и в конце концов попали на такие улицы, где не
было ни мостовых, ни тротуаров.
Когда ноги и язык довели их до Малой Нижней улицы, оба они
были красны и, сняв шляпы, вытирали пот.
Когда она успокоилась и привыкла к гостям, Иван Иваныч пригласил ее поговорить наедине. Егорушка вышел в другую комнатку; тут стояла швейная машина, на окне висела клетка со скворцом, и
было так же много образов и цветов, как и в зале. Около машины неподвижно стояла какая-то девочка, загорелая, со щеками пухлыми, как у Тита, и в чистеньком ситцевом платьице. Она, не мигая, глядела на Егорушку и, по-видимому, чувствовала себя очень неловко. Егорушка поглядел на нее, помолчал и спросил...
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, //
Когда б в моей лишь
было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом //
Быть чувства мелкого рабом?
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли
был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли мне на ум // Навел твой бесконечный шум, //
Когда безмолвно пред тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
И скоро звонкий голос Оли // В семействе Лариных умолк. // Улан, своей невольник доли, //
Был должен ехать с нею в полк. // Слезами горько обливаясь, // Старушка, с дочерью прощаясь, // Казалось, чуть жива
была, // Но Таня плакать не могла; // Лишь смертной бледностью покрылось // Ее печальное лицо. //
Когда все вышли на крыльцо, // И всё, прощаясь, суетилось // Вокруг кареты молодых, // Татьяна проводила их.
Но вот уж близко. Перед ними // Уж белокаменной Москвы, // Как жар, крестами золотыми // Горят старинные главы. // Ах, братцы! как я
был доволен, //
Когда церквей и колоколен, // Садов, чертогов полукруг // Открылся предо мною вдруг! // Как часто в горестной разлуке, // В моей блуждающей судьбе, // Москва, я думал о тебе! // Москва… как много в этом звуке // Для сердца русского слилось! // Как много в нем отозвалось!
Быть можно дельным человеком // И думать о красе ногтей: // К чему бесплодно спорить с веком? // Обычай деспот меж людей. // Второй Чадаев, мой Евгений, // Боясь ревнивых осуждений, // В своей одежде
был педант // И то, что мы назвали франт. // Он три часа по крайней мере // Пред зеркалами проводил // И из уборной выходил // Подобный ветреной Венере, //
Когда, надев мужской наряд, // Богиня едет в маскарад.