Неточные совпадения
Отец же Христофор, человек мягкий, легкомысленный и смешливый, во
всю свою жизнь не знал ни одного такого
дела, которое, как удав, могло бы сковать его душу.
Во
всех многочисленных
делах, за которые он брался на своем веку, его прельщало не столько само
дело, сколько суета и общение с людьми, присущие всякому предприятию.
А вот, встревоженный вихрем и не понимая, в чем
дело, из травы вылетел коростель. Он летел за ветром, а не против, как
все птицы; от этого его перья взъерошились,
весь он раздулся до величины курицы и имел очень сердитый, внушительный вид. Одни только грачи, состарившиеся в степи и привыкшие к степным переполохам, покойно носились над травой или же равнодушно, ни на что не обращая внимания, долбили своими толстыми клювами черствую землю.
— Ах, боже мой, боже мой! — заговорил он тонким, певучим голосом, задыхаясь, суетясь и своими телодвижениями мешая пассажирам вылезти из брички. — И такой сегодня для меня счастливый
день! Ах, да что же я таперичка должен делать! Иван Иваныч! Отец Христофор! Какой же хорошенький паничок сидит на козлах, накажи меня бог! Ах, боже ж мой, да что же я стою на одном месте и не зову гостей в горницу? Пожалуйте, пoкорнейше прошу… милости просим! Давайте мне
все ваши вещи… Ах, боже мой!
Сделав около стола свое
дело, он пошел в сторону и, скрестив на груди руки, выставив вперед одну ногу, уставился своими насмешливыми глазами на о. Христофора. В его позе было что-то вызывающее, надменное и презрительное и в то же время в высшей степени жалкое и комическое, потому что чем внушительнее становилась его поза, тем ярче выступали на первый план его короткие брючки, куцый пиджак, карикатурный нос и
вся его птичья, ощипанная фигурка.
Дочек за хороших людей определил, сынов в люди вывел и теперь свободен, свое
дело сделал, хоть на
все четыре стороны иди.
Она тоже имела несколько десятков тысяч десятин, много овец, конский завод и много денег, но не «кружилась», а жила у себя в богатой усадьбе, про которую знакомые и Иван Иваныч, не раз бывавший у графини по
делам, рассказывали много чудесного; так, говорили, что в графининой гостиной, где висят портреты
всех польских королей, находились большие столовые часы, имевшие форму утеса, на утесе стоял дыбом золотой конь с брильянтовыми глазами, а на коне сидел золотой всадник, который всякий раз, когда часы били, взмахивал шашкой направо и налево.
Рассказывали также, что раза два в год графиня давала бал, на который приглашались дворяне и чиновники со
всей губернии и приезжал даже Варламов;
все гости пили чай из серебряных самоваров, ели
все необыкновенное (например, зимою, на Рождество, подавались малина и клубника) и плясали под музыку, которая играла
день и ночь…
Даль была видна, как и
днем, но уж ее нежная лиловая окраска, затушеванная вечерней мглой, пропала, и
вся степь пряталась во мгле, как дети Мойсея Мойсеича под одеялом.
Как будто от того, что траве не видно в потемках своей старости, в ней поднимается веселая молодая трескотня, какой не бывает
днем; треск, подсвистыванье, царапанье, степные басы, тенора и дисканты —
все мешается в непрерывный, монотонный гул, под который хорошо вспоминать и грустить.
Далеко впереди белели колокольни и избы какой-то деревни; по случаю воскресного
дня хохлы сидели дома, пекли и варили — это видно было по дыму, который шел изо
всех труб и сизой, прозрачной пеленой висел над деревней.
— Да, — продолжал он, зевая. —
Все ничего было, а как только купцы доехали до этого места, косари и давай чистить их косами. Сын, молодец был, выхватил у одного косу и тоже давай чистить… Ну, конечно, те одолели, потому их человек восемь было. Изрезали купцов так, что живого места на теле не осталось; кончили свое
дело и стащили с дороги обоих, отца на одну сторону, а сына на другую. Супротив этого креста на той стороне еще другой крест есть… Цел ли — не знаю… Отсюда не видать.
— Да господи, нету ее дома! — сказал он, быстро вынимая изо рта ложку и оглядывая
всех радостно и удивленно. — Нету! Поехала к матери на два
дня! Ей-богу, она поехала, а я как неженатый…
Беседа Варламова с верховым и взмах нагайкой, по-видимому, произвели на
весь обоз удручающее впечатление. У
всех были серьезные лица. Верховой, обескураженный гневом сильного человека, без шапки, опустив поводья, стоял у переднего воза, молчал и как будто не верил, что для него так худо начался
день.
У костра уж не было вчерашнего оживления и разговоров.
Все скучали и говорили вяло и нехотя. Пантелей только вздыхал, жаловался на ноги и то и
дело заводил речь о наглой смерти.
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: //
Всё те же ль вы? другие ль
девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче
всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и
дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. //
Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много
дел, // В иные книги не глядел.
Стихи на случай сохранились; // Я их имею; вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые
дни? // Что
день грядущий мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, // В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. // Паду ли я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, //
Всё благо: бдения и сна // Приходит час определенный; // Благословен и
день забот, // Благословен и тьмы приход!
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. //
Всё хорошо, но
дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный
день // Давать насильственную тень.