Неточные совпадения
Описывать обыкновенную наружность едва ли
и следует; к тому же Петербург —
не Испания, наружность мужчин здесь
не имеет большого значения даже в любовных делах
и нужна
только представительным лакеям
и кучерам.
Я поехал на Знаменскую. Швейцар сказал мне, что господин Красновский еще
не вернулись,
и я отправился на третий этаж. Мне отворил дверь высокий, толстый, бурый лакей с черными бакенами
и сонно, вяло
и грубо, как
только лакей может разговаривать с лакеем, спросил меня, что мне нужно.
Не успел я ответить, как в переднюю из залы быстро вошла дама в черном платье. Она прищурила на меня глаза.
Оттого ли, что я
не воровал вместе с нею, или
не изъявлял никакого желания стать ее любовником, что, вероятно, оскорбляло ее, или, быть может, оттого, что она чуяла во мне чужого человека, она возненавидела меня с первого же дня. Моя неумелость, нелакейская наружность
и моя болезнь представлялись ей жалкими
и вызывали в ней чувство гадливости. Я тогда сильно кашлял,
и случалось, по ночам мешал ей спать, так как ее
и мою комнату отделяла одна
только деревянная перегородка,
и каждое утро она говорила мне...
Она ничего
не ответила
и только сделала презрительную гримасу,
и, глядя в этот раз на ее сытые, холодные глаза, я понял, что у этой цельной, вполне законченной натуры
не было ни бога, ни совести, ни законов
и что если бы мне понадобилось убить, поджечь или украсть, то за деньги я
не мог бы найти лучшего сообщника.
И в результате выходило совсем
не то, что я ожидал, поступая в лакеи; всякий день этой моей новой жизни оказывался пропащим
и для меня
и для моего дела, так как Орлов никогда
не говорил о своем отце, его гости — тоже,
и о деятельности известного государственного человека я знал
только то, что удавалось мне, как
и раньше, добывать из газет
и переписки с товарищами.
— Читайте, читайте… Ваши привычки
и ваша свобода останутся при вас. Но отчего у вас постная физиономия? Вы всегда бываете таким по утрам или
только сегодня? Вы
не рады?
— Ах, милый мой! — сказала она, зажмуривая глаза. — Все хорошо, что хорошо кончается, но, прежде чем кончилось хорошо, сколько было горя! Вы
не смотрите, что я смеюсь; я рада, счастлива, но мне плакать хочется больше, чем смеяться. Вчера я выдержала целую баталию, — продолжала она по-французски. —
Только один бог знает, как мне было тяжело. Но я смеюсь, потому что мне
не верится. Мне кажется, что сижу я с вами
и пью кофе
не наяву, а во сне.
— Нет выше блага, как свобода! — говорила она, заставляя себя сказать что-нибудь серьезное
и значительное. — Ведь какая, подумаешь, нелепость! Мы
не даем никакой цены своему собственному мнению, даже если оно умно, но дрожим перед мнением разных глупцов. Я боялась чужого мнения до последней минуты, но, как
только послушалась самоё себя
и решила жить по-своему, глаза у меня открылись, я победила свой глупый страх
и теперь счастлива
и всем желаю такого счастья.
Он никогда
не держал у себя ни кухни, ни лошадей, потому что, как выражался,
не любил «заводить у себя нечистоту»,
и меня
и Полю терпел в своей квартире
только по необходимости.
Затем я расскажу вам, что происходило в ближайший четверг. В этот день Орлов
и Зинаида Федоровна обедали у Контана или Донона. Вернулся домой
только один Орлов, а Зинаида Федоровна уехала, как я узнал потом, на Петербургскую сторону к своей старой гувернантке, чтобы переждать у нее время, пока у нас будут гости. Орлову
не хотелось показывать ее своим приятелям. Это понял я утром за кофе, когда он стал уверять ее, что ради ее спокойствия необходимо отменить четверги.
Любовь
и мужчина составляют главную суть ее жизни,
и, быть может, в этом отношении работает в ней философия бессознательного; изволь-ка убедить ее, что любовь есть
только простая потребность, как пища
и одежда, что мир вовсе
не погибает от того, что мужья
и жены плохи, что можно быть развратником, обольстителем
и в то же время гениальным
и благородным человеком,
и с другой стороны — можно отказываться от наслаждений любви
и в то же время быть глупым, злым животным.
— Вы
не в духе. Завтра вы будете в другом настроении
и поймете, что нельзя гнать человека
только потому, что вы подозреваете его в чем-то.
Я вышел из кабинета
и не знаю, какой ответ получил Орлов. Как бы то ни было, Поля осталась у нас. После этого Зинаида Федоровна ни за чем уже
не обращалась к ней
и, видимо, старалась обходиться без ее услуг; когда Поля подавала ей что-нибудь или даже
только проходила мимо, звеня своим браслетом
и треща юбками, то она вздрагивала.
— Да разве вы живете, как хотите? Разве вы свободны? Писать всю жизнь бумаги, которые противны вашим убеждениям, — продолжала Зинаида Федоровна, в отчаянии всплескивая руками, — подчиняться, поздравлять начальство с Новым годом, потом карты, карты
и карты, а главное, служить порядкам, которые
не могут быть вам симпатичны, — нет, Жорж, нет!
Не шутите так грубо. Это ужасно. Вы идейный человек
и должны служить
только идее.
Во-вторых, вы, насколько мне известно, никогда
не служили
и суждения свои о государственной службе можете черпать
только из анекдотов
и плохих повестей.
В первые недели она смеялась
и пела свою песенку, даже когда Орлова
не было дома, но уже на другой месяц у нас в квартире была унылая тишина, нарушаемая
только по четвергам.
За лишнее, ненужное платье отдавать четыреста рублей, когда наши поденщицы за свой каторжный труд получают по двугривенному в день на своих харчах
и когда венецианским
и брюссельским кружевницам платят
только по полуфранку в день в расчете, что остальное они добудут развратом;
и мне было странно, что Зинаида Федоровна
не сознает этого, мне было досадно.
Зинаида Федоровна относилась ко мне как к существу низшему
и не подозревала, что если кто
и был в доме унижен, так это
только она одна.
Она при всяком удобном случае старалась дать понять Орлову, что она его нисколько
не стесняет
и что он может располагать собою, как хочет,
и эта нехитрая, шитая белыми нитками политика никого
не обманывала
и только лишний раз напоминала Орлову, что он несвободен.
Зинаида Федоровна собиралась проводить его на вок — зал, но он отговорил ее, сказавши, что он уезжает
не в Америку
и не на пять лет, а
только всего на пять дней, даже меньше.
Я
не удивлялся
и не возмущался, а
только напрягал мысль, чтобы понять, для чего понадобился этот обман.
— Я вам даю полную свободу, будьте либеральны
и цитируйте каких угодно авторов, но сделайте мне уступку,
не трактуйте в моем присутствии
только о двух вещах: о зловредности высшего света
и о ненормальностях брака.
Это рекомендует с дурной стороны
не меня
только, но
и их также.
Я никого
не браню
и не хвалю, а
только хочу сказать: высший свет
и низший — оба лучше.
Я вышел. А вечером она писала письмо за письмом
и посылала меня то к Пекарскому, то к Кукушкину, то к Грузину
и, наконец, куда мне угодно, лишь бы
только я поскорее нашел Орлова
и отдал ему письмо. Когда я всякий раз возвращался обратно с письмом, она бранила меня, умоляла, совала мне в руку деньги — точно в горячке.
И ночью она
не спала, а сидела в гостиной
и разговаривала сама с собой.
Ничего я
не понимал
и ясно сознавал
только одно: надо поскорее укладывать свой багаж
и уходить.
После обеда оба сидели в гостиной при свете одной
только лампы
и молчали: ему тяжело было лгать, а она хотела спросить его о чем-то, но
не решалась.
И,
не придумав, что сказать, я раза два ударил его бумажным свертком по лицу. Ничего
не понимая
и даже
не удивляясь, — до такой степени я ошеломил его, — он прислонился спиной к фонарю
и заслонил руками лицо. В это время мимо проходил какой-то военный доктор
и видел, как я бил человека, но
только с недоумением посмотрел на нас
и пошел дальше.
Я, подобно библейскому силачу, поднял на себя Газские ворота, чтобы отнести их на вершину горы, но
только когда уже изнемог, когда во мне навеки погасли молодость
и здоровье, я заметил, что эти ворота мне
не по плечам
и что я обманул себя.
Оба мы: она — злосчастная, брошенная, а я — верный, преданный друг, мечтатель
и, если угодно, лишний человек, неудачник,
не способный уже ни на что, как
только кашлять
и мечтать, да, пожалуй, еще жертвовать собой… но кому
и на что нужны теперь мои жертвы?
Она по-прежнему приходила ко мне по утрам пить кофе, но мы уже
не обедали вместе; ей, как она говорила,
не хотелось есть,
и питалась она
только кофе, чаем
и разными пустяками вроде апельсинов
и карамели.
И когда я долго смотрю на длинный полосатый ковер, который тянется через весь коридор, мне приходит на мысль, что в жизни этой женщины я играю странную, вероятно, фальшивую роль
и что уже
не в моих силах изменить эту роль; я бегу к себе в номер, падаю на постель
и думаю, думаю
и не могу ничего придумать,
и для меня ясно
только, что мне хочется жить
и что чем некрасивее, суше
и черствее становится ее лицо, тем она ближе ко мне
и тем сильнее
и больней я чувствую наше родство.
— Владимир Иваныч, — сказала она
и взяла меня за обе руки. — Вы много пережили
и испытали, знаете больше, чем я; подумайте серьезно
и скажите: что мне делать? Научите меня. Если вы сами уже
не в силах идти
и вести за собой других, то по крайней мере укажите, куда мне идти. Согласитесь, ведь я живой, чувствующий
и рассуждающий человек. Попасть в ложное положение… играть какую-то нелепую роль… мне это тяжело. Я
не упрекаю,
не обвиняю вас, а
только прошу.
—
Не только свету, что в окне, — ответил я. —
И кроме меня есть люди, Зинаида Федоровна.
Он усадил меня, предложил сигару
и с деликатностью, свойственною
только отлично воспитанным людям, скрывая неприятное чувство, какое возбуждали в нем мое лицо
и моя тощая фигура, заметил вскользь, что я нисколько
не изменился
и что меня легко узнать, несмотря даже на то, что я оброс бородою.
Мы ослабели, опустились, пали, наконец, наше поколение всплошную состоит из неврастеников
и нытиков, мы
только и знаем, что толкуем об усталости
и переутомлении, но виноваты в этом
не вы
и не я: мы слишком мелки, чтобы от нашего произвола могла зависеть судьба целого поколения.