И вот, как в тюрьме, люди, связанные общим несчастием, чувствуют себя легче когда сходятся вместе, так и
в жизни не замечаешь ловушки, когда люди, склонные к анализу и обобщениям, сходятся вместе и проводят время в обмене гордых, свободных идей.
Неточные совпадения
Прежде, при отце, Иван Дмитрич, проживая
в Петербурге, где он учился
в университете, получал шестьдесят — семьдесят рублей
в месяц и
не имел никакого понятия о нужде, теперь же ему пришлось резко изменить свою
жизнь.
Вероятно, нигде
в другом месте так
жизнь не однообразна, как во флигеле.
Андрей Ефимыч чрезвычайно любит ум и честность, но чтобы устроить около себя
жизнь умную и честную, у него
не хватает характера и веры
в свое право.
Пушкин перед смертью испытывал страшные мучения, бедняжка Гейне несколько лет лежал
в параличе; почему же
не поболеть какому-нибудь Андрею Ефимычу или Матрене Саввишне,
жизнь которых бессодержательна и была бы совершенно пуста и похожа на
жизнь амебы, если бы
не страдания?
— Я
не нахожу особенной причины радоваться, — сказал Андрей Ефимыч, которому движение Ивана Дмитрича показалось театральным и
в то же время очень понравилось. — Тюрем и сумасшедших домов
не будет, и правда, как вы изволили выразиться, восторжествует, но ведь сущность вещей
не изменится, законы природы останутся всё те же. Люди будут болеть, стариться и умирать так же, как и теперь. Какая бы великолепная заря ни освещала вашу
жизнь, все же
в конце концов вас заколотят
в гроб и бросят
в яму.
— Вы мыслящий и вдумчивый человек. При всякой обстановке вы можете находить успокоение
в самом себе. Свободное и глубокое мышление, которое стремится к уразумению
жизни, и полное презрение к глупой суете мира — вот два блага, выше которых никогда
не знал человек. И вы можете обладать ими, хотя бы вы жили за тремя решетками. Диоген жил
в бочке, однако же был счастливее всех царей земных.
Оно имело успех только у меньшинства, которое проводит свою
жизнь в штудировании и смаковании всяких учений, большинство же
не понимало его.
Учение, проповедующее равнодушие к богатству, к удобствам
жизни, презрение к страданиям и смерти, совсем непонятно для громадного большинства, так как это большинство никогда
не знало ни богатства, ни удобств
в жизни; а презирать страдания значило бы для него презирать самую
жизнь, так как все существо человека состоит из ощущений голода, холода, обид, потерь и гамлетовского страха перед смертью.
В этих ощущениях вся
жизнь: ею можно тяготиться, ненавидеть ее, но
не презирать.
— Проклятая
жизнь! — проворчал он. — И что горько и обидно, ведь эта
жизнь кончится
не наградой за страдания,
не апофеозом, как
в опере, а смертью; придут мужики и потащат мертвого за руки и за ноги
в подвал. Брр! Ну ничего… Зато на том свете будет наш праздник… Я с того света буду являться сюда тенью и пугать этих гадин. Я их поседеть заставлю.
Но при всем том трудна была его дорога; он попал под начальство уже престарелому повытчику, [Повытчик — начальник отдела («выть» — отдел).] который был образ какой-то каменной бесчувственности и непотрясаемости: вечно тот же, неприступный, никогда
в жизни не явивший на лице своем усмешки, не приветствовавший ни разу никого даже запросом о здоровье.
Как мыслитель и как художник, он ткал ей разумное существование, и никогда еще
в жизни не бывал он поглощен так глубоко, ни в пору ученья, ни в те тяжелые дни, когда боролся с жизнью, выпутывался из ее изворотов и крепчал, закаливая себя в опытах мужественности, как теперь, нянчась с этой неумолкающей, волканической работой духа своей подруги!
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему
не снились никогда. // Меж тем как мы, враги Гимена, //
В домашней
жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной
жизни был рожден.
А тот… но после всё расскажем, //
Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, //
Не только грусть… душа моя, // Уж никуда
не годна я… // Под старость
жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, //
В слезах раскашлялась она.
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно
жизни холод // С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам
не предавался, // Кто черни светской
не чуждался, // Кто
в двадцать лет был франт иль хват, // А
в тридцать выгодно женат; // Кто
в пятьдесят освободился // От частных и других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно
в очередь добился, // О ком твердили целый век: // N. N. прекрасный человек.
Увы, на разные забавы // Я много
жизни погубил! // Но если б
не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы
в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть
не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Прогулки, чтенье, сон глубокой, // Лесная тень, журчанье струй, // Порой белянки черноокой // Младой и свежий поцелуй, // Узде послушный конь ретивый, // Обед довольно прихотливый, // Бутылка светлого вина, // Уединенье, тишина: // Вот
жизнь Онегина святая; // И нечувствительно он ей // Предался, красных летних дней //
В беспечной неге
не считая, // Забыв и город, и друзей, // И скуку праздничных затей.