Неточные совпадения
Рыцарское обращение
с женщиной возводится почти в культ и в то же время не считается предосудительным уступить за деньги приятелю свою жену; или вот еще лучше:
с одной стороны, отсутствие сословных предрассудков — здесь и
с ссыльным держат
себя, как
с ровней, а
с другой — не грех подстрелить в лесу китайца-бродягу, как собаку, или даже поохотиться тайком на горбачиков.
Я думаю, что если здесь остаться ночевать под открытым небом, не окружив
себя кострами, то можно погибнуть или, по меньшей мере, сойти
с ума.
Катер засвистел, и мы пошли к берегу, таща за
собой две баржи
с каторжными.
Он кроток и добродушно рассудителен, но когда говорят о политике, то выходит из
себя и
с неподдельным пафосом начинает говорить о могуществе России и
с презрением о немцах и англичанах, которых отродясь не видел.
Дальше, в самой избе, человек пять мужчин, которые называют
себя кто — жильцом, кто — работником, а кто — сожителем; один стоит около печки и, надув щеки, выпучив глаза, паяет что-то; другой, очевидно, шут,
с деланно-глупою физиономией, бормочет что-то, остальные хохочут в кулаки.
С работ, производимых чаще в ненастную погоду, каторжный возвращается в тюрьму на ночлег в промокшем платье и в грязной обуви; просушиться ему негде; часть одежды развешивает он около нар, другую, не дав ей просохнуть, подстилает под
себя вместо постели.
Например, нагрузка и выгрузка пароходов, не требующие в России от рабочего исключительного напряжения сил, в Александровске часто представляются для людей истинным мучением; особенной команды, подготовленной и выученной специально для работ на море, нет; каждый раз берутся всё новые люди, и оттого случается нередко наблюдать во время волнения страшный беспорядок; на пароходе бранятся, выходят из
себя, а внизу, на баржах, бьющихся о пароход, стоят и лежат люди
с зелеными, искривленными лицами, страдающие от морской болезни, а около барж плавают утерянные весла.
Коллежский регистратор записывает на
себя полдюжины прислуги, и когда отправляется на пикник, то посылает вперед
с провизией десяток каторжных.
Генерал Гинце, как бы в отмену генерал-губернаторского предписания, разрешил в 1885 г. (приказ № 95) чиновникам брать
себе в прислуги ссыльнокаторжных женщин
с платою по два рубля в месяц, и чтобы деньги были обращаемы в казну.
Ему лет под сорок, и представляет он из
себя человека неуклюжего, неповоротливого, как говорится, увальня,
с простодушным, на первый взгляд глуповатым лицом и
с широким, как у налима, ртом.
— Постой, не перебивай, ваше высокоблагородие. Роспили мы эту водку, вот он, Андрюха то есть, еще взял перцовки сороковку. По стакану налил
себе и мне. Мы по стакану вместе
с ним и выпили. Ну, вот тут пошли весь народ домой из кабака, и мы
с ним сзади пошли тоже. Меня переломило верхом-то ехать, я слез и сел тут на бережку. Я песни пел да шутил. Разговору не было худого. Потом этого встали и пошли.
В одной избе уже в сумерках я застал человека лет сорока, одетого в пиджак и в брюки навыпуск; бритый подбородок, грязная, некрахмаленная сорочка, подобие галстука — по всем видимостям привилегированный. Он сидел на низкой скамеечке и из глиняной чашки ел солонину и картофель. Он назвал свою фамилию
с окончанием на кий, и мне почему-то показалось, что я вижу перед
собой одного бывшего офицера, тоже на кий, который за дисциплинарное преступление был прислан на каторгу.
На такой почве, по-видимому, без вреда для
себя могут уживаться только растения
с крепкими, глубоко сидящими корнями, как, например, лопухи, а из культурных только корнеплоды, брюква и картофель, для которых к тому же почва обрабатывается лучше и глубже, чем для злаков.
Начиная
с Трамбауса, вся северная треть острова представляет из
себя равнину, совершенную тундру, на которой главный водораздельный хребет, идущий вдоль всего Сахалина, имеет вид невысоких волнообразных возвышенностей, принимаемых некоторыми авторами за наносы со стороны Амура.
Наемные рабочие выгоднее для общества, чем те, которых оно обязано иметь по контракту, и потому, если, как здесь принято, каторжный нанимает вместо
себя поселенца или другого каторжного, то рудничная администрация охотно мирится
с этим беспорядком.
С самого основания Дуэ ведется, что бедняки и простоватые работают за
себя и за других, а шулера и ростовщики в это время пьют чай, играют в карты или без дела бродят по пристани, позвякивая кандалами, и беседуют
с подкупленным надзирателем.
Кто-то окликнул нас, мы ответили; показался надзиратель
с фонарем; широко шагая через лужи, в которых отсвечивал его фонарь, он через всё Воскресенское, которое едва было видно в потемках, повел нас к
себе в надзирательскую.
Громадная казенная квартира
с высокими и широкими комнатами, в которых гулко и одиноко раздаются шаги, и длинное, тягучее время, которое некуда девать, угнетают его до такой степени, что он чувствует
себя как в плену.
Прямых наблюдений над болезненностью гиляков у нас нет, но о ней можно составить
себе некоторое понятие по наличности болезнетворных причин, как неопрятность, неумеренное употребление алкоголя, давнее общение
с китайцами и японцами, [Наши приамурские инородцы и камчадалы получили сифилис от китайцев и японцев, русские же тут ни при чем.
Копье, лодку или собаку гиляк променивает на девушку, везет ее к
себе в юрту и ложится
с ней на медвежью шкуру — вот и всё.
Первые попытки были не совсем удачны: русские мало были знакомы
с чисто техническою стороной дела; теперь же они попривыкли, и хотя Демби не так доволен ими, как китайцами, но все-таки уже можно серьезно рассчитывать, что со временем будут находить
себе здесь кусок хлеба сотни поселенцев.
По рассказу г. Б., в Тарайке на дорожных работах он жил в большой палатке,
с комфортом, имел при
себе повара и на досуге читал французские романы.
Это высокий, худощавый человек, благообразный,
с большою бородой. Он служит писарем в полицейском управлении и потому ходит в вольном платье. Трудолюбив и очень вежлив, и, судя по выражению, весь ушел в
себя и замкнулся. Я был у него на квартире, но не застал его дома. Занимает он в избе небольшую комнату; у него аккуратная чистая постель, покрытая красным шерстяным одеялом, а около постели на стене в рамочке портрет какой-то дамы, вероятно, жены.
Сравнительно
с мужчинами они выглядят в большинстве больными и старухами, и приходится верить здешним чиновникам и поселенцам, которые жалуются, что
с севера всякий раз присылают им одних только «завалященьких», а молодых и здоровых оставляют
себе.
В Мицульке его высокий рост и достоинство,
с каким он держал
себя, показались подозрительными, его приняли за бродягу, связали и отправили в пост.
В настоящее время айно, обыкновенно без шапки, босой и в портах, подсученных выше колеи, встречаясь
с вами по дороге, делает вам реверанс и при этом взглядывает ласково, но грустно и болезненно, как неудачник, и как будто хочет извиниться, что борода у него выросла большая, а он всё еще не сделал
себе карьеры.
Замужние красят
себе губы во что-то синее, и от этого лица их совершенно утрачивают образ и подобие человеческие, и когда мне приходилось видеть их и наблюдать ту серьезность, почти суровость,
с какою они мешают ложками в котлах и снимают грязную пену, то мне казалось, что я вижу настоящих ведьм.
Но опять-таки, вероятно, за отсутствием уверенности в своем праве, эта борьба
с русскими была нерешительна до смешного, и японцы держали
себя, как дети.
Г-н Сузуки не скрывал своего восторга и оглядывал орден со всех сторон блестящими глазами, как ребенок игрушку; на его «красивом и мужественном» лице я читал борьбу; ему хотелось поскорее побежать к
себе и показать орден своей молоденькой жене (он недавно женился), и в то же время вежливость требовала, чтобы он оставался
с гостями.
Пока несомненно одно, что колония была бы в выигрыше, если бы каждый каторжный, без различия сроков, по прибытии на Сахалин тотчас же приступал бы к постройке избы для
себя и для своей семьи и начинал бы свою колонизаторскую деятельность возможно раньше, пока он еще относительно молод и здоров; да и справедливость ничего бы не проиграла от этого, так как, поступая
с первого же дня в колонию, преступник самое тяжелое переживал бы до перехода в поселенческое состояние, а не после.
В самом деле, трудно ведь допустить, чтобы поселенец мог в одно и то же время строить
себе избу, готовить землю под пашню и вместе
с тем ежедневно добывать
себе кусок хлеба.
Разговор кончается. Женщина приписывается к поселенцу такому-то, в селение такое-то — и гражданский брак совершен. Поселенец отправляется со своею сожительницей к
себе домой и для финала, чтобы не ударить лицом в грязь, нанимает подводу, часто на последние деньги. Дома сожительница первым делом ставит самовар, и соседи, глядя на дым,
с завистью толкуют, что у такого-то есть уже баба.
— Что, впрочем, не мешает ей ходить
с синяками, — прибавил от
себя ген. Кононович, присутствовавший при разговоре.
Она
с отчаянием говорит, что, едучи к мужу, не обманывала
себя и ожидала только худого, но действительность оказалась страшнее всяких ожиданий.
Она плачет день и ночь
с причитываниями, поминая своих покинутых родных, как усопших, а муж, сознавая свою великую вину перед ней, молчит угрюмо, но, наконец, выйдя из
себя, начинает бить ее и бранить за то, что она приехала сюда.
[Унтеры, особенно надзиратели, считаются на Сахалине завидными женихами; в этом отношении они хорошо знают
себе цену и держат
себя с невестами и
с их родителями
с тою разнузданною надменностью, за которую И.
С. Лесков так не любит «несытых архиерейских скотин».
Помимо того что цифры эти могут быть неверны, значение их умаляется еще тем, что земля распределена между владельцами крайне неравномерно: приехавшие из России
с деньгами или нажившие
себе состояние кулачеством имеют по 3–5 и даже 8 десятин пахотной земли, и есть немало хозяев, особенно в Корсаковском округе, у которых всего по нескольку квадратных сажен.
Это «Дело канцелярии начальника о-ва Сахалина» об изменении табели
с целью удешевления содержит в
себе 20 всевозможных рапортов, отношений и актов и заслуживает, чтобы
с ним короче познакомились лица, интересующиеся тюремною гигиеной.]
В личных сношениях
с чиновниками и офицерами он держал
себя как отличный товарищ, никогда не отказывался от компании и среди веселой беседы умел кстати вставить какой-нибудь церковный текст.
Из приказов мы узнаем, что один старший надзиратель из рядовых, будучи дежурным в тюрьме, позволил
себе пойти в женский барак через окно, отогнув предварительно гвозди,
с целями романтического свойства, а другой во время своего дежурства в час ночи допустил рядового, тоже надзирателя, в одиночное помещение, где содержатся арестованные женщины.
Наказывать по долгу службы и присяги своего ближнего, быть способным каждый час насиловать в
себе отвращение и ужас, отдаленность места служения, ничтожное жалованье, скука, постоянная близость бритых голов, кандалов, палачей, грошовые расчеты, дрязги, а главное, сознание своего полного бессилия в борьбе
с окружающим злом, — всё это, взятое вместе, всегда делало службу по управлению каторгой и ссылкой исключительно тяжелой и непривлекательной.
В прежнее время на каторге служили по преимуществу люди нечистоплотные, небрезгливые, тяжелые, которым было всё равно, где ни служить, лишь бы есть, пить, спать да играть в карты; порядочные же люди шли сюда по нужде и потом бросали службу при первой возможности, или спивались, сходили
с ума, убивали
себя, или же мало-помалу обстановка затягивала их в свою грязь, подобно спруту-осьминогу, и они тоже начинали красть, жестоко сечь…
Чиновник, уходящий в отставку, требует
себе прогонов обыкновенно до Петропавловска по зимнему времени — 13 тысяч верст или до Холмогорского уезда — 11 тысяч верст; одновременно, подавая прошение об отставке, он посылает в главное тюремное управление телеграмму
с просьбой о бесплатном проезде со всею семьей до Одессы на пароходе Добровольного флота.
Например, когда разгружают бочки
с соленою рыбой, то каждый старается набить
себе рыбой карманы, рубаху, штаны…
«В начале моей деятельности, когда мне еще было 25 лет, пришлось мне однажды напутствовать в Воеводской тюрьме двух приговоренных к повешению за убийство поселенца из-за рубля сорока копеек. Вошел я к ним в карцер и струсил
с непривычки; велел не затворять за
собой дверей и не уходить часовому. А они мне...
Даже там, где пролив широк, сахалинцы видят материковый берег довольно ясно; туманная полоса земли
с красивыми горными пиками изо дня в день манит к
себе и искушает ссыльного, обещая ему свободу и родину.
О Сахалине, о здешней земле, людях, деревьях, о климате говорят
с презрительным смехом, отвращением и досадой, а в России всё прекрасно и упоительно; самая смелая мысль не может допустить, чтобы в России могли быть несчастные люди, так как жить где-нибудь в Тульской или Курской губернии, видеть каждый день избы, дышать русским воздухом само по
себе есть уже высшее счастье.
Каторжные так и говорят про
себя: «Мертвые
с погоста не возвращаются».
Если бы была какая-нибудь возможность отнять у ссыльного надежду на побег как на единственный способ изменить свою судьбу, вернуться
с погоста, то его отчаяние, не находя выхода, быть может, проявляло бы
себя как-нибудь иначе и, конечно, в более жестокой и ужасной форме, чем побег.
Из всех бегавших,
с которыми мне приходилось говорить, только один больной старик, прикованный к тачке за многократные побеги,
с горечью упрекнул
себя за то, что бегал, но при этом называл свои побеги не преступлением, а глупостью: «Когда помоложе был, делал глупости, а теперь страдать должен».