Неточные совпадения
Делать нечего, пришлось две ночи провести на пароходе; когда же он ушел назад в Хабаровку, я очутился
как рак на мели: камо
пойду?
Как раз против города, в двух-трех верстах от берега, стоит пароход «Байкал», на котором я
пойду в Татарский пролив, но говорят, что он отойдет дня через четыре или пять, не раньше, хотя на его мачте уже развевается отходный флаг.
Иду в собрание, долго обедаю там и слушаю,
как за соседним столом говорят о золоте, о понтах, о фокуснике, приезжавшем в Николаевск, о каком-то японце, дергающем зубы не щипцами, а просто пальцами.
Пароход сидит 12 1/2 местами же ему приходится
идти 14 фут., и был даже момент, когда нам послышалось,
как он прополз килем по песку.
Остановившись на глубине двух сажен, он
послал к северу для промера своего помощника; этот на пути своем встречал среди мелей глубины, но они постепенно уменьшались и приводили его то к сахалинскому берегу, то к низменным песчаным берегам другой стороны, и при этом получалась такая картина,
как будто оба берега сливались; казалось, залив оканчивался здесь и никакого прохода не было.
Там, стоя на палубе «Байкала», я видел,
как буксирный пароход, тащивший большую баржу с двумя сотнями солдат, утерял свой буксирный канат; баржу понесло течением по рейду, и она
пошла прямо на якорную цепь парусного судна, стоявшего недалеко от нас.
На вопрос,
какого он звания, крестьянин отвечает не без достоинства,
как будто уж не может
идти в счет с прочими и отличается от них чем-то особенным: «Я крестьянин».
Мы
идем дальше, в другие камеры, и здесь та же ужасная нищета, которой так же трудно спрятаться под лохмотьями,
как мухе под увеличительным стеклом, та же сарайная жизнь, в полном смысле нигилистическая, отрицающая собственность, одиночество, удобства, покойный сон.
И в самом деле,
какую цену может иметь для каторжного собственная его чистоплотность, если завтра приведут новую партию и положат с ним бок о бок соседа, от которого ползут во все стороны насекомые и
идет удушливый запах?
Как заслышали выход, телеграмму домой
послали.
На горе же, в виду моря и красивых оврагов, всё это становится донельзя
пошло и грубо,
как оно и есть на самом деле.
На мой вопрос, женат ли он, молодой человек отвечает, что за ним на Сахалин прибыла добровольно его жена с дочерью, но что вот уже два месяца,
как она уехала с ребенком в Николаевск и не возвращается, хотя он
послал ей уже несколько телеграмм.
Собаки отказывались
идти дальше, так
как были голодны.
Ей видно,
как перед самым домом из открытого парника глядят уже созревшие арбузы и около них почтительно, с выражением рабского усердия, ходит каторжный садовник Каратаев; ей видно,
как с реки, где арестанты ловят рыбу, несут здоровую, отборную кету, так называемую «серебрянку», которая
идет не в тюрьму, а на балычки для начальства.
Победишь одну груду, вспотеешь и продолжаешь
идти по болоту,
как опять новая груда, которой не минуешь, опять взбираешься, а спутники кричат мне, что я
иду не туда, надо взять влево от груды или вправо и т. д.
Он рассказывал мне про свое путешествие вдоль реки Пороная к заливу Терпения и обратно: в первый день
идти мучительно, выбиваешься из сил, на другой день болит всё тело, но
идти все-таки уж легче, а в третий и затем следующие дни чувствуешь себя
как на крыльях, точно ты не
идешь, а несет тебя какая-то невидимая сила, хотя ноги по-прежнему путаются в жестком багульнике и вязнут в трясине.
На полдороге стало темнеть, и скоро нас окутала настоящая тьма. Я уже потерял надежду, что когда-нибудь будет конец этой прогулке, и
шел ощупью, болтаясь по колена в воде и спотыкаясь о бревна. Кругом меня и моих спутников там и сям мелькали или тлели неподвижно блуждающие огоньки; светились фосфором целые лужи и громадные гниющие деревья, а сапоги мои были усыпаны движущимися точками, которые горели,
как ивановские светляки.
Если читатель вообразит пешехода, навьюченного мукой, солониной или казенными вещами, или больного, который
идет из Ускова в Рыковскую больницу, то ему станет вполне понятно,
какое значение имеют на Сахалине слова: «нет дороги».
Утром было холодно и в постели, и в комнате, и на дворе. Когда я вышел наружу,
шел холодный дождь и сильный ветер гнул деревья, море ревело, а дождевые капли при особенно жестоких порывах ветра били в лицо и стучали по крышам,
как мелкая дробь. «Владивосток» и «Байкал», в самом деле, не совладали со штормом, вернулись и теперь стояли на рейде, и их покрывала мгла. Я прогулялся по улицам, по берегу около пристани; трава была мокрая, с деревьев текло.
Каких ужасов нагляделся и чего только он не вынес, пока его судили, мытарили по тюрьмам и потом три года тащили через Сибирь; на пути его дочь, девушка, которая
пошла добровольно за отцом и матерью на каторгу, умерла от изнурения, а судно, которое везло его и старуху в Корсаковск, около Мауки потерпело аварию.
Виноградарь
пошел бродить по округу, заломив шапку; так
как он был командирован начальником острова, то не счел нужным явиться к смотрителю поселений.
Они ограничивались только тем, что распускали среди айно сплетни про русских и хвастали, что они перережут всех русских, и стоило русским в какой-нибудь местности основать пост,
как в скорости в той же местности, но только на другом берегу речки, появлялся японский пикет, и, при всем своем желании казаться страшными, японцы все-таки оставались мирными и милыми людьми:
посылали русским солдатам осетров, и когда те обращались к ним за неводом, то они охотно исполняли просьбу.
Посылают на новое место 50-100 хозяев, затем ежегодно прибавляют десятки новых, а между тем никому не известно, на
какое количество людей хватит там удобной земли, и вот причина, почему обыкновенно вскорости после заселения начинают уже обнаруживаться теснота, излишек людей.
Женщины, согнувшись под тяжестью узлов и котомок, плетутся по шоссе, вялые, еще не пришедшие в себя от морской болезни, а за ними,
как на ярмарке за комедиантами,
идут целые толпы баб, мужиков, ребятишек и лиц, причастных к канцеляриям.
На вопрос,
как им живется, поселенец и его сожительница обыкновенно отвечают: «Хорошо живем». А некоторые каторжные женщины говорили мне, что дома в России от мужей своих они терпели только озорства, побои да попреки куском хлеба, а здесь, на каторге, они впервые увидели свет. «
Слава богу, живу теперь с хорошим человеком, он меня жалеет». Ссыльные жалеют своих сожительниц и дорожат ими.
Одни
идут из любви и жалости; другие из крепкого убеждения, что разлучить мужа и жену может один только бог; третьи бегут из дому от стыда; в темной деревенской среде позор мужей всё еще падает на жен: когда, например, жена осужденного полощет на реке белье, то другие бабы обзывают ее каторжанкой; четвертые завлекаются на Сахалин мужьями,
как в ловушку, путем обмана.
От постоянной проголоди, от взаимных попреков куском хлеба и от уверенности, что лучше не будет, с течением времени душа черствеет, женщина решает, что на Сахалине деликатными чувствами сыт не будешь, и
идет добывать пятаки и гривенники,
как выразилась одна, «своим телом».
Мне однажды пришлось записывать двух женщин свободного состояния, прибывших добровольно за мужьями и живших на одной квартире; одна из них, бездетная, пока я был в избе, всё время роптала на судьбу, смеялась над собой, обзывала себя дурой и окаянной за то, что
пошла на Сахалин, судорожно сжимала кулаки, и всё это в присутствии мужа, который находился тут же и виновато смотрел на меня, а другая,
как здесь часто говорят, детная, имеющая несколько душ детей, молчала, и я подумал, что положение первой, бездетной, должно быть ужасно.
Одни находили Сахалин плодороднейшим островом и называли его так в своих отчетах и корреспонденциях и даже,
как говорят,
посылали восторженные телеграммы о том, что ссыльные наконец в состоянии сами прокормить себя и уже не нуждаются в затратах со стороны государства, другие же относились к сахалинскому земледелию скептически и решительно заявляли, что сельскохозяйственная культура на острове немыслима.
Другой агроном,
как рассказывают, силился доказать, что на Сахалине сельское хозяйство невозможно, всё
посылал куда-то бумаги и телеграммы и тоже кончил, по-видимому, глубоким нервным расстройством; по крайней мере о нем вспоминают теперь
как о честном и знающем, но сумасшедшем человеке.
8 сентября, в праздник, я после обедни выходил из церкви с одним молодым чиновником, и
как раз в это время несли на носилках покойника; несли четверо каторжных, оборванные, с грубыми испитыми лицами, похожие на наших городских нищих; следом
шли двое таких же, запасных, женщина с двумя детьми и черный грузин Келбокиани, одетый в вольное платье (он служит писарем и зовут его князем), и все, по-видимому, спешили, боясь не застать в церкви священника.
Мне и моему спутнику делать было нечего, и мы
пошли на кладбище вперед, не дожидаясь, пока отпоют. Кладбище в версте от церкви, за слободкой, у самого моря, на высокой крутой горе. Когда мы поднимались на гору, похоронная процессия уже догоняла нас: очевидно, на отпевание потребовалось всего 2–3 минуты. Сверху нам было видно,
как вздрагивал на носилках гроб, и мальчик, которого вела женщина, отставал, оттягивая ей руку.
Правда, они уже не рубят просек и не строят казарм, но,
как и в прежнее время, возвращающийся с караула или с ученья солдат не может рассчитывать на отдых: его сейчас же могут
послать в конвой, или на сенокос, или в погоню за беглыми.
Дело поставлено очень широко, и говорят даже, что здешние картежники-организаторы, у которых при случайных обысках находят сотни и тысячи рублей, ведут правильные деловые сношения с сибирскими тюрьмами, например, с иркутской, где,
как выражаются каторжные,
идет «настоящая» игра.
В Корсаковском посту живет ссыльнокаторжный Алтухов, старик лет 60 или больше, который убегает таким образом: берет кусок хлеба, запирает свою избу и, отойдя от поста не больше
как на полверсты, садится на гору и смотрит на тайгу, на море и на небо; посидев так дня три, он возвращается домой, берет провизию и опять
идет на гору…