Неточные совпадения
Рыцарское обращение с женщиной возводится почти в культ и в то
же время не считается предосудительным уступить за деньги приятелю свою жену;
или вот еще лучше: с одной стороны, отсутствие сословных предрассудков — здесь и с ссыльным держат себя, как с ровней, а с другой — не грех подстрелить в лесу китайца-бродягу, как собаку,
или даже поохотиться тайком на горбачиков.
Это название относилось, вероятно, к какому-либо утесу
или мысу у устья Амура, во Франции
же поняли иначе и отнесли к самому острову.
Нельзя
же ведь допустить, чтобы корсаковцы бросали ежегодно в землю две тысячи пудов зерна только из упрямства
или из желания угодить начальству.
Основан он в 1857 г., название
же его Дуэ,
или Дуи, существовало раньше и относилось вообще к той части берега, где находятся теперь дуйские копи.
В одной избе, состоящей чаще всего из одной комнаты, вы застаете семью каторжного, с нею солдатскую семью, двух-трех каторжных жильцов
или гостей, тут
же подростки, две-три колыбели по углам, тут
же куры, собака, а на улице около избы отбросы, лужи от помоев, заняться нечем, есть нечего, говорить и браниться надоело, на улицу выходить скучно — как всё однообразно уныло, грязно, какая тоска!
Общество всегда возмущалось тюремными порядками и в то
же время всякий шаг к улучшению быта арестантов встречало протестом, вроде, например, такого замечания: «Нехорошо, если мужик в тюрьме
или на каторге будет жить лучше, чем дома».
Жен свободного состояния, пришедших за мужьями, только 3, то есть столько
же, как в Красном Яре
или Бутакове, существующих не больше года.
Только 6 домов покрыты тесом, остальные
же корьем, и так
же, как в Верхнем Армудане, кое-где окна не вставлены вовсе
или наглухо забиты.
Затем, когда я бывал в тюрьме, то
же впечатление порядка и дисциплины производили на меня кашевары, хлебопеки и проч.; даже старшие надзиратели не казались здесь такими сытыми, величаво-тупыми и грубыми, как в Александровске
или Дуэ.
Желающих обстоятельно познакомиться с гиляками я отсылаю к специалистам-этнографам, например к Л. И. Шренку. [К его превосходному сочинению «Инородцы Амурского края» приложены этнографическая карта и две таблицы с рисунками г. Дмитриева-Оренбургского; на одной из таблиц изображены гиляки.] Я
же ограничусь лишь теми частностями, которые характерны для местных естественных условий и которые могут дать прямо
или косвенно указания, практически полезные для новичков-колонистов.
В летнее время он бывает одет в рубаху из синей китайки
или дабы и в такие
же штаны, а на плечи про запас, на всякий случай, накинут полушубок
или куртка из тюленьего
или собачьего меха; ноги обуты в меховые сапоги.
Понятно, что страшна не сама оспа, а слабая способность сопротивления, и если в колонию будет завезен сыпной тиф
или дифтерит и проникнет в гиляцкие юрты, то получится тот
же эффект, что и от оспы.
Члены
же женского пола одинаково бесправны, будь то бабка, мать
или грудная девочка; они третируются, как домашние животные, как вещь, которую можно выбросить вон, продать, толкнуть ногой, как собаку.
По свидетельству Шренка, гиляки часто привозят с собой аинских женщин в качестве рабынь; очевидно, женщина составляет у них такой
же предмет торговли, как табак
или даба.
Западный
же берег много счастливее; здесь влияние холодного течения смягчается теплым японским течением, известным под названием Куро-Сиво; не подлежит сомнению, что чем южнее, тем теплее, и на южной части западного берега наблюдается сравнительно богатая флора, но все-таки, увы, до Франции
или Японии далеко.
Как ни кажется просторно вокруг селения, а всё
же на каждого хозяина приходится только 1/4 дес. пахотной земли и меньше чем 1/2 дес. покосной; значит, добыть больше негде
или очень трудно.
Основан он был сравнительно давно, в 1853 г., на берегу бухты Лососей; когда
же в 1854 г. прошли слухи о войне, то он был снят и возобновлен лишь через 12 лет на берегу залива Буссе,
или Двенадцатифутовой гавани, — так называется неглубокое озеро, соединенное с морем протоком, куда могут входить только мелкосидящие суда.
Главною причиной такого благосостояния следует признать, вероятно, климат и почвенные условия, но я думаю также, что если пригласить сюда чиновников из Александровска
или Дуэ и попросить их распорядиться, то через год
же во всех трех Падях будет не 26, а 300 хозяев, не считая совладельцев, и все они окажутся «домонерачители и самовольные» и будут сидеть без куска хлеба.
Неоконченных, брошенных изб
или забитых наглухо окон я не видел вовсе, и тесовая крыша здесь такое
же заурядное и привычное для глаз явление, как на севере солома и корье.
На юге в обиходе совсем не употребляется слово совладелец,
или половинщик, так как здесь на каждый участок полагается только по одному хозяину, но так
же, как и на севере, есть хозяева, которые лишь причислены к селению, но домов не имеют. Как в посту, так и в селениях совсем нет евреев. В избах на стенах встречаются японские картинки; приходилось также видеть японскую серебряную монету.
Симеон Казанский,
или, попросту, поп Семен, на собаках в Найбучи «постить» солдат, на обратном пути его захватила сумасшедшая вьюга, и он сильно захворал (другие
же говорят, что он возвращался из Александровска).
Крепкие и выносливые люди несут самую тяжелую работу, слабосильные
же или отвыкшие в тюрьме от крестьянства, если не играют в орлянку
или в карты
или если не прячутся от холода, то занимаются какою-нибудь сравнительно легкою работой.
Крестьяне, пока еще не отбыли на материк, живут в постах
или селениях и ведут хозяйства при тех
же неблагоприятных условиях, как поселенцы и каторжные.
Есть
же еще мужчины, ночующие в тюрьмах, и холостые солдаты, для которых «необходимым предметом для удовлетворения естественных потребностей», как выразился когда-то один из здешних начальников, служат всё те
же ссыльные
или прикосновенные к ссылке женщины.
Они, пока живут в тюрьмах
или казармах, смотрят на колонию лишь с точки зрения потребностей; их визиты в колонию играют роль вредного внешнего влияния, понижающего рождаемость и повышающего болезненность, и притом случайного, которое может быть больше
или меньше, смотря по тому, на каком расстоянии от селения находится тюрьма
или казарма; это то
же, что в жизни русской деревни золоторотцы, работающие по соседству на железной дороге.
Не так еще давно одна добровольно следовавшая жена приходилась на 30 преступников, в настоящее
же время присутствие женщин свободного состояния стало типическим для колонии, и уже трудно вообразить, например, Рыковское
или Ново-Михайловку без этих трагических фигур, которые «ехали жизнь мужей поправить и свою потеряли».
О каких-либо работах не могло быть и речи, так как «только провинившиеся
или не заслужившие мужской благосклонности» попадали на работу в кухне, остальные
же служили «потребностям» и пили мертвую, и в конце концов женщины, по словам Власова, были развращаемы до такой степени, что в состоянии какого-то ошеломления «продавали своих детей за штоф спирта».
Слухи о насилиях в этом отношении такие
же пустые сказки, как виселица на берегу моря
или работа в подземелье.
В Европейской России
или на пароходе Добровольного флота они свободны от надзора, в Сибири
же, когда партия идет пешком и на подводах, конвойным не время разбирать в толпе, где тут ссыльные и свободные.
С изменением взгляда на ссылку вообще и на сахалинскую в частности, изменится и возрастный состав населения; то
же случится, когда станут присылать в колонию вдвое больше женщин
или когда с проведением Сибирской железной дороги начнется свободная иммиграция.
Это хорошо, потому что, помимо всяких колонизационных соображений, близость детей оказывает ссыльным нравственную поддержку и живее, чем что-либо другое, напоминает им родную русскую деревню; к тому
же заботы о детях спасают ссыльных женщин от праздности; это и худо, потому что непроизводительные возрасты, требуя от населения затрат и сами не давая ничего, осложняют экономические затруднения; они усиливают нужду, и в этом отношении колония поставлена даже в более неблагодарные условия, чем русская деревня: сахалинские дети, ставши подростками
или взрослыми, уезжают на материк и, таким образом, затраты, понесенные колонией, не возвращаются.
Из них только 27 человек настоящие дети колонии, так как родились на Сахалине
или на пути следования в ссылку, остальные
же все — пришлый элемент.
Дети
же, рожденные в ссылке, не называют себя никак; со временем они припишутся к податным сословиям и будут называться крестьянами
или мещанами, теперь
же их социальное положение определяется так: незаконный сын ссыльнокаторжной, дочь поселенца, незаконная дочь поселки и т. д.
Лучшие покосы забирают себе те, кто сильнее, то есть тюрьма и военные команды, поселенцам
же остаются
или самые дальние покосы,
или такие, где сено можно жать, а не косить.
Чтобы промышлять охотой, надо быть свободным, отважным и здоровым, ссыльные
же, в громадном большинстве, люди слабохарактерные, нерешительные, неврастеники; они на родине не были охотниками и не умеют обращаться с ружьем, и их угнетенным душам до такой степени чуждо это вольное занятие, что поселенец в нужде скорее предпочтет, под страхом наказания, зарезать теленка, взятого из казны в долг, чем пойти стрелять глухарей
или зайцев.
В Александровской тюрьме те, которые довольствуются из котла, получают порядочный хлеб, живущим
же по квартирам выдается хлеб похуже, а работающим вне поста — еще хуже; другими словами, хорош только тот хлеб, который может попасться на глаза начальнику округа
или смотрителю.
В Муравьевском посту стояла стрелковая рота, в Корсаковском три роты 4-го сибирского батальона и взвод горной батареи, в прочих
же постах, как, например, Мануйский
или Сортунайский, было только по шести солдат.
Люди, сменившиеся с караула, тотчас
же шли в конвой, с конвоя опять в караул,
или на сенокос,
или на выгрузку казенных грузов; не было отдыха ни днем, ни ночью.
Правда, они уже не рубят просек и не строят казарм, но, как и в прежнее время, возвращающийся с караула
или с ученья солдат не может рассчитывать на отдых: его сейчас
же могут послать в конвой,
или на сенокос,
или в погоню за беглыми.
То и дело слышишь: «Что
же ты, дурак, смотришь?»
Или: «Ничего ты не понимаешь, болван!» Как мало уважают здесь надзирателей, видно из того, что многие из них назначаются на «несоответствующие служебному их положению наряды», то есть, попросту, состоят при чиновниках в качестве лакеев и рассыльных.
Общество уже настолько разнообразно и интеллигентно, что в Александровске, например, в 1888 г. могли в любительском спектакле поставить «Женитьбу»; когда здесь
же, в Александровске, в большие праздники, по взаимному соглашению, чиновники и офицеры заменяют визиты денежными взносами в пользу бедных семейных каторжных
или детей, то на подписном листе обыкновенно число подписей доходит до 40.
Всякое мерзкое дело рано
или поздно всплывает наружу, становится гласным, доказательством чему служит мрачное онорское дело, которое, как ни старались скрыть его, возбудило много толков и попало в газеты благодаря самой
же сахалинской интеллигенции.
В сахалинской тайге, где на каждом шагу приходится преодолевать горы валежного леса, жесткий, путающийся в ногах багульник
или бамбук, тонуть по пояс в болотах и ручьях, отмахиваться от ужасной мошки, — даже вольные сытые ходоки делают не больше 8 верст в сутки, человек
же, истощенный тюрьмой, питающийся в тайге гнилушками с солью и не знающий, где север, а где юг, не делает в общем и 3–5 верст.
Убегающие из Воеводской и Дуйской тюрем бродяги-рецидивисты пускаются в море немедля, в первый
же или второй день после побега.