Неточные совпадения
Затем, плывя дальше на север вдоль западного берега,
он рассчитывал, что найдет выход
из Северо-Японского моря в Охотское и тем значительно сократит свой путь в Камчатку; но чем выше подвигался
он, тем пролив становился всё мельче и мельче.
Один
из знавших
его пишет: «Более честного человека мне не случалось встречать».
Самый даровитый сподвижник Невельского, Н. К. Бошняк, открывший Императорскую гавань, когда
ему было еще только 20 лет, «мечтатель и дитя», — так называет
его один
из сослуживцев, — рассказывает в своих записках: «На транспорте „Байкал“ мы все вместе перешли в Аян и там пересели на слабый барк „Шелехов“.
Один местный чиновник, приезжавший к нам на пароход обедать, скучный и скучающий господин, много говорил за обедом, много пил и рассказал нам старый анекдот про гусей, которые, наевшись ягод из-под наливки и опьяневши, были приняты за мертвых, ощипаны и выброшены вон и потом, проспавшись, голые вернулись домой; при этом чиновник побожился, что история с гусями происходила в де-Кастри в
его собственном дворе.
Священника при церкви нет, и
он, когда нужно, приезжает
из Мариинска.
Он имеет форму, удлиненную с севера на юг, и фигурою, по мнению одного
из авторов, напоминает стерлядь.
На левом плане горят чудовищные костры, выше
них — горы, из-за гор поднимается высоко к небу багровое зарево от дальних пожаров; похоже, как будто горит весь Сахалин.
В
нем нет ни одной каменной постройки, а всё сделано
из дерева, главным образом
из лиственницы: и церковь, и дома, и тротуары.
Она девушкой пришла сюда с матерью за отцом-каторжным, который до сих пор еще не отбыл своего срока; теперь она замужем за крестьянином
из ссыльных, мрачным стариком, которого я мельком видел, проходя по двору;
он был болен чем-то, лежал на дворе под навесом и кряхтел.
Жена
его свободная,
из дворянок, служит фельдшерицей в тюремной больнице.
Он кроток и добродушно рассудителен, но когда говорят о политике, то выходит
из себя и с неподдельным пафосом начинает говорить о могуществе России и с презрением о немцах и англичанах, которых отродясь не видел.
Доктор пригласил меня переехать к
нему, и в тот же день вечером я поселился на главной улице поста, в одном
из домов, ближайших к присутственным местам.
Доктор показал мне целую кипу бумаг, написанных
им, как
он говорил, в защиту правды и
из человеколюбия.
Один корреспондент пишет, что вначале
он трусил чуть не каждого куста, а при встречах на дороге и тропинках с арестантом ощупывал под пальто револьвер, потом успокоился, придя к заключению, что «каторга в общем — стадо баранов, трусливых, ленивых, полуголодных и заискивающих». Чтобы думать, что русские арестанты не убивают и не грабят встречного только
из трусости и лени, надо быть очень плохого мнения о человеке вообще или не знать человека.
В одном селении, говоря о том, что крестьяне
из ссыльных теперь уже имеют право переезда на материк,
он сказал: «А потом можете и на родину, в Россию».]
Корф, в ответ на тост за
его здоровье, сказал короткую речь,
из которой мне теперь припоминаются слова: «Я убедился, что на Сахалине „несчастным“ живется легче, чем где-либо в России и даже Европе.
Из нашей последней беседы и
из того, что я записал под
его диктовку, я вынес убеждение, что это великодушный и благородный человек, но что «жизнь несчастных» была знакома
ему не так близко, как
он думал.
Если же до каторги
он был солдатом, то непременно добавляет еще к этому: «
из солдат, ваше высокоблагородие».
Чаще всего я встречал в избе самого хозяина, одинокого, скучающего бобыля, который, казалось, окоченел от вынужденного безделья и скуки; на
нем вольное платье, но по привычке шинель накинута на плечи по-арестантски, и если
он недавно вышел
из тюрьмы, то на столе у
него валяется фуражка без козырька.
Бывает и так, что, кроме хозяина, застаешь в избе еще целую толпу жильцов и работников; на пороге сидит жилец-каторжный с ремешком на волосах и шьет чирки; пахнет кожей и сапожным варом; в сенях на лохмотьях лежат
его дети, и тут же в темном я тесном углу
его жена, пришедшая за
ним добровольно, делает на маленьком столике вареники с голубикой; это недавно прибывшая
из России семья.
В 1855 г.
он бежал
из военной службы «по глупости» и стал бродяжить, называя себя не помнящим родства.
— Я тогда думал, — рассказывал
он мне, — что в Сибири люди под землей живут, взял и убежал по дороге
из Тюмени.
Но по какой-то счастливой случайности Александровск не увековечил еще ни одного чиновника, и улицы
его сохранили до сих пор названия слободок,
из которых
они образовались: Кирпичная, Пейсиковская, Касьяновская.
Тут резко нарушается идея равномерности наказания, но этот беспорядок находит себе оправдание в тех условиях,
из которых сложилась жизнь колонии, и к тому же
он легко устраним: стоит только перевести
из тюрьмы в избы остальных арестантов.
Около
него бойко торгуют лавочки, и наживают десятки тысяч разные кулаки, выходящие
из арестантской среды.
Арестанты, живущие в Александровской тюрьме, пользуются относительною свободой;
они не носят кандалов, могут выходить
из тюрьмы в продолжение дня куда угодно, без конвоя, не соблюдают однообразия в одежде, а носят что придется, судя по погоде и работе.
Она отучает
его мало-помалу от домовитости, то есть того самого качества, которое нужно беречь в каторжном больше всего, так как по выходе
из тюрьмы
он становится самостоятельным членом колонии, где с первого же дня требуют от
него, на основании закона и под угрозой наказания, чтобы
он был хорошим хозяином и добрым семьянином.
Арестант, имеющий и любящий деньги и пришедший из-за
них на каторгу, кулак, скопидом и мошенник, берет на откуп у товарищей-каторжных право монопольной торговли в казарме, и если место бойкое и многолюдное, то арендная плата, поступающая в пользу арестантов, может простираться даже до нескольких сотен рублей в год.
Майданщик, то есть хозяин майдана, официально называется парашечником, так как берет на себя обязанность выносить
из камер параши, если
они есть, и следить за чистотою.
Уголь
из местных копей гораздо хуже дуйского:
он грязнее на вид и смешан со сланцем.
У
него была только одна прислуга, старуха-хохлушка, каторжная, и изредка, этак раз в день, наведывался к
нему каторжный Егор, дровотаск, который прислугою
его не считался, но «
из уважения» приносил дров, убирал помои на кухне и вообще исполнял обязанности, которые были не под силу старушке.
Ему лет под сорок, и представляет
он из себя человека неуклюжего, неповоротливого, как говорится, увальня, с простодушным, на первый взгляд глуповатым лицом и с широким, как у налима, ртом.
— Постой, не перебивай, ваше высокоблагородие. Роспили мы эту водку, вот
он, Андрюха то есть, еще взял перцовки сороковку. По стакану налил себе и мне. Мы по стакану вместе с
ним и выпили. Ну, вот тут пошли весь народ домой
из кабака, и мы с
ним сзади пошли тоже. Меня переломило верхом-то ехать, я слез и сел тут на бережку. Я песни пел да шутил. Разговору не было худого. Потом этого встали и пошли.
Иной уже старик и толкует, что
ему свет постыл и умирать пора, у
него жестокий ревматизм и плохо видят глаза, но с каким аппетитом произносит
он без передышки извозчичью брань, растянутую в длинную вязь
из всяких отборных ругательных слов и вычурную, как заклинание от лихорадки.
Неясно виден Татарский берег и даже вход в бухту де-Кастри; смотритель маяка говорит, что
ему бывает видно, как входят и выходят
из де-Кастри суда.
В честь первого названо маленькое селение
из десяти дворов, бедное и недолговечное, а в честь второго — селение, которое уже имело старое и прочное местное название Сиянцы, так что только на бумагах, да и то не на всех,
оно называется Галкино-Враское.
В одной избе уже в сумерках я застал человека лет сорока, одетого в пиджак и в брюки навыпуск; бритый подбородок, грязная, некрахмаленная сорочка, подобие галстука — по всем видимостям привилегированный.
Он сидел на низкой скамеечке и
из глиняной чашки ел солонину и картофель.
Он назвал свою фамилию с окончанием на кий, и мне почему-то показалось, что я вижу перед собой одного бывшего офицера, тоже на кий, который за дисциплинарное преступление был прислан на каторгу.
Не убивала бы я мужа, а ты бы не поджигал, и мы тоже были бы теперь вольные, а теперь вот сиди и жди ветра в поле, свою женушку, да пускай вот твое сердце кровью обливается…»
Он страдает, на душе у
него, по-видимому, свинец, а она пилит
его и пилит; выхожу
из избы, а голос ее всё слышно.
Одет
он в пиджачный костюм
из парусинки и наружность имеет благообразную.
Те
из жителей, которые, подобно корсаковцам, имеют большие пахотные участки, от 3 до 6 и даже 8 десятин, не бедствуют, но таких участков мало и с каждым годом становится всё меньше и меньше, и в настоящее время больше половины хозяев владеют участками от 1/8 до 1 1/2 дес., а это значит, что хлебопашество дает
им одни только убытки.
Я спросил
его: правду ли говорят, что
он угощал одну важную особу арбузами и дынями
из собственных огородов?
По обе стороны, где кончается узкая долина и начинаются горы, зеленою стеной стоят хвойные леса
из пихт, елей и лиственниц, выше
их опять лиственный лес, а вершины гор лысы или покрыты кустарником.
Но и
ему не нравится Красный Яр и хочется вон
из Сахалина.
Семена, взятые
из казны в долг для посева, значатся в подворной описи посеянными, на самом же деле
они наполовину съедены, и сами поселенцы в разговоре не скрывают этого.
Вот густая сочная зелень с великанами-лопухами, блестящими от только что бывшего дождя, рядом с ней на площадке не больше, как сажени в три, зеленеет рожь, потом клочок с ячменем, а там опять лопух, за
ним клочок земли с овсом, потом грядка с картофелем, два недоросля подсолнуха с поникшими головами, затем клинышком входит густо-зеленый конопляник, там и сям гордо возвышаются растения
из семейства зонтичных, похожие на канделябры, и вся эта пестрота усыпана розовыми, ярко-красными и пунцовыми пятнышками мака.
Цель учреждения этих селений и кордонов при
них: «дать возможность проезжающей
из Николаевска почте, пассажирам и каюрам иметь приют и охрану во время пути и установить общий полицейский надзор за береговою линией, представляющею
из себя единственный (?) возможный путь для беглых арестантов, а равно провоза запрещенного для вольной продажи спирта».
Через селения проходит зимняя дорога
из Александровска в Николаевск; сюда приезжают зимою гиляки и якуты-промышленники для торговых операций, и поселенцы продают
им и меняют без посредства комиссионеров.
На что уходит у
них время, которое здесь благодаря бедности, дурной погоде, непрерывному звону цепей, постоянному зрелищу пустынных гор и шуму моря, благодаря стонам и плачу, которые часто доносятся
из надзирательской, где наказывают плетьми и розгами, кажется длиннее и мучительнее во много раз, чем в России?
Одно
из самых приятных воспоминаний у
него то, как
он когда-то в дни молодости вытащил часы у самого полицеймейстера.
А между тем каторжник, как бы глубоко
он ни был испорчен и несправедлив, любит всего больше справедливость, и если ее нет в людях, поставленных выше
его, то
он из года в год впадает в озлобление, в крайнее неверие.