Неточные совпадения
Здесь загородили
ему дорогу отставные солдаты-носильщики, выносившие
из одной квартиры мебель.
— Заклад принес, вот-с! — И
он вынул
из кармана старые плоские серебряные часы. На оборотной дощечке
их был изображен глобус. Цепочка была стальная.
Вышла замуж за первого мужа, за офицера пехотного, по любви, и с
ним бежала
из дому родительского.
И скажет: «Свиньи вы! образа звериного и печати
его; но приидите и вы!» И возглаголят премудрые, возглаголят разумные: «Господи! почто сих приемлеши?» И скажет: «Потому
их приемлю, премудрые, потому приемлю, разумные, что ни единый
из сих сам не считал себя достойным сего…» И прострет к нам руце свои, и мы припадем… и заплачем… и всё поймем!
— Пропил! всё, всё пропил! — кричала в отчаянии бедная женщина, — и платье не то! Голодные, голодные! (и, ломая руки, она указывала на детей). О, треклятая жизнь! А вам, вам не стыдно, — вдруг набросилась она на Раскольникова, —
из кабака! Ты с
ним пил? Ты тоже с
ним пил! Вон!
Когда щи были принесены и
он принялся за
них, Настасья уселась подле
него на софе и стала болтать. Она была
из деревенских баб и очень болтливая баба.
Через минуту явилось письмо. Так и есть: от матери,
из Р—й губернии.
Он даже побледнел, принимая
его. Давно уже не получал
он писем; но теперь и еще что-то другое вдруг сжало
ему сердце.
— Ах, стыд-то какой теперь завелся на свете, господи! Этакая немудреная, и уж пьяная! Обманули, это как есть! Вон и платьице ихнее разорвано… Ах, как разврат-то ноне пошел!.. А пожалуй что
из благородных будет,
из бедных каких… Ноне много таких пошло. По виду-то как бы
из нежных, словно ведь барышня, — и
он опять нагнулся над ней.
Может, и у
него росли такие же дочки — «словно как барышни и
из нежных», с замашками благовоспитанных и со всяким перенятым уже модничаньем…
В настоящее время
он тоже принужден был выйти
из университета, но ненадолго, и
из всех сил спешил поправить обстоятельства, чтобы можно было продолжать.
Встречались
ему тоже пышные коляски, наездники и наездницы;
он провожал
их с любопытством глазами и забывал о
них прежде, чем
они скрывались
из глаз.
«Двадцать городовому, три Настасье за письмо… — значит, Мармеладовым дал вчера копеек сорок семь али пятьдесят», — подумал
он, для чего-то рассчитывая, но скоро забыл даже, для чего и деньги вытащил
из кармана.
При этом всегда
они брали с собой кутью на белом блюде, в салфетке, а кутья была сахарная
из рису и изюму, вдавленного в рис крестом.
Это одна
из тех больших телег, в которые впрягают больших ломовых лошадей и перевозят в
них товары и винные бочки.
Но теперь, странное дело, в большую такую телегу впряжена была маленькая, тощая саврасая крестьянская клячонка, одна
из тех, которые —
он часто это видел — надрываются иной раз с высоким каким-нибудь возом дров или сена, особенно коли воз застрянет в грязи или в колее, и при этом
их так больно, так больно бьют всегда мужики кнутами, иной раз даже по самой морде и по глазам, а
ему так жалко, так жалко на это смотреть, что
он чуть не плачет, а мамаша всегда, бывало, отводит
его от окошка.
…
Он бежит подле лошадки,
он забегает вперед,
он видит, как ее секут по глазам, по самым глазам!
Он плачет. Сердце в
нем поднимается, слезы текут. Один
из секущих задевает
его по лицу;
он не чувствует,
он ломает свои руки, кричит, бросается к седому старику с седою бородой, который качает головой и осуждает все это. Одна баба берет
его за руку и хочет увесть; но
он вырывается и опять бежит к лошадке. Та уже при последних усилиях, но еще раз начинает лягаться.
Но бедный мальчик уже не помнит себя. С криком пробивается
он сквозь толпу к савраске, обхватывает ее мертвую, окровавленную морду и целует ее, целует ее в глаза, в губы… Потом вдруг вскакивает и в исступлении бросается с своими кулачонками на Миколку. В этот миг отец, уже долго гонявшийся за
ним, схватывает
его, наконец, и выносит
из толпы.
Странная мысль наклевывалась в
его голове, как
из яйца цыпленок, и очень, очень занимала
его.
Он же все пьет воду, прямо
из ручья, который тут же, у бока, течет и журчит.
Из лохмотьев ее
он выдрал тесьму, в вершок шириной и вершков в восемь длиной.
Эту тесьму сложил
он вдвое, снял с себя свое широкое, крепкое,
из какой-то толстой бумажной материи летнее пальто (единственное
его верхнее платье) и стал пришивать оба конца тесьмы под левую мышку изнутри.
Эту дощечку
он случайно нашел, в одну
из своих прогулок, на одном дворе, где во флигеле помещалась какая-то мастерская.
Сложив обе дощечки,
из коих железная была меньше деревянной,
он связал
их вместе накрепко, крест-накрест, ниткой; потом аккуратно и щеголевато увертел
их в чистую белую бумагу и обвязал так, чтобы помудренее было развязать.
Но каково же было
его изумление, когда
он вдруг увидал, что Настасья не только на этот раз дома, у себя в кухне, но еще занимается делом: вынимает
из корзины белье и развешивает на веревках!
Из каморки дворника, бывшей от
него в двух шагах, из-под лавки направо что-то блеснуло
ему в глаза…
Он бросился стремглав на топор (это был топор) и вытащил
его из-под лавки, где
он лежал между двумя поленами; тут же, не выходя, прикрепил
его к петле, обе руки засунул в карманы и вышел
из дворницкой; никто не заметил!
Он шел дорогой тихо и степенно, не торопясь, чтобы не подать каких подозрений. Мало глядел
он на прохожих, даже старался совсем не глядеть на лица и быть как можно неприметнее. Тут вспомнилась
ему его шляпа. «Боже мой! И деньги были третьего дня, и не мог переменить на фуражку!» Проклятие вырвалось
из души
его.
Мало того, даже, как нарочно, в это самое мгновение только что перед
ним въехал в ворота огромный воз сена, совершенно заслонявший
его все время, как
он проходил подворотню, и чуть только воз успел выехать
из ворот во двор,
он мигом проскользнул направо.
Дверь, как и тогда, отворилась на крошечную щелочку, и опять два вострые и недоверчивые взгляда уставились на
него из темноты. Тут Раскольников потерялся и сделал было важную ошибку.
Стараясь развязать снурок и оборотясь к окну, к свету (все окна у ней были заперты, несмотря на духоту), она на несколько секунд совсем
его оставила и стала к
нему задом.
Он расстегнул пальто и высвободил топор
из петли, но еще не вынул совсем, а только придерживал правою рукой под одеждой. Руки
его были ужасно слабы; самому
ему слышалось, как
они, с каждым мгновением, все более немели и деревенели.
Он боялся, что выпустит и уронит топор… вдруг голова
его как бы закружилась.
Он положил топор на пол, подле мертвой, и тотчас же полез ей в карман, стараясь не замараться текущею кровию, — в тот самый правый карман,
из которого она в прошлый раз вынимала ключи.
Он попробовал было вытащить так, из-за пазухи, но что-то мешало, застряло.
Но только что
он пошевелил это тряпье, как вдруг из-под шубки выскользнули золотые часы.
Вдруг послышалось, что в комнате, где была старуха, ходят.
Он остановился и притих, как мертвый. Но все было тихо, стало быть померещилось. Вдруг явственно послышался легкий крик или как будто кто-то тихо и отрывисто простонал и замолчал. Затем опять мертвая тишина, с минуту или с две.
Он сидел на корточках у сундука и ждал, едва переводя дух, но вдруг вскочил, схватил топор и выбежал
из спальни.
Он стоял, смотрел и не верил глазам своим: дверь, наружная дверь,
из прихожей на лестницу, та самая, в которую
он давеча звонил и вошел, стояла отпертая, даже на целую ладонь приотворенная: ни замка, ни запора, все время, во все это время! Старуха не заперла за
ним, может быть,
из осторожности. Но боже! Ведь видел же
он потом Лизавету! И как мог, как мог
он не догадаться, что ведь вошла же она откуда-нибудь! Не сквозь стену же.
И, наконец, когда уже гость стал подниматься в четвертый этаж, тут только
он весь вдруг встрепенулся и успел-таки быстро и ловко проскользнуть назад
из сеней в квартиру и притворить за собой дверь. Затем схватил запор и тихо, неслышно, насадил
его на петлю. Инстинкт помогал. Кончив все,
он притаился не дыша, прямо сейчас у двери. Незваный гость был уже тоже у дверей.
Они стояли теперь друг против друга, как давеча
он со старухой, когда дверь разделяла
их, а
он прислушивался.
— Да что
они там, дрыхнут или передушил
их кто? Тррреклятые! — заревел
он как
из бочки. — Эй, Алена Ивановна, старая ведьма! Лизавета Ивановна, красота неописанная! Отворяйте! У, треклятые, спят
они, что ли?
И, снова остервенясь,
он раз десять сразу,
из всей мочи, дернул в колокольчик. Уж конечно, это был человек властный и короткий в доме.
Раскольников стоял и сжимал топор.
Он был точно в бреду.
Он готовился даже драться с
ними, когда
они войдут. Когда
они стучались и сговаривались,
ему несколько раз вдруг приходила мысль кончить все разом и крикнуть
им из-за дверей. Порой хотелось
ему начать ругаться с
ними, дразнить
их, покамест не отперли. «Поскорей бы уж!» — мелькнуло в
его голове.
«А! вот уж и
из распивочных пьяные выходят, — подумал
он, — третий час, — и вдруг вскочил, точно
его сорвал кто с дивана.
Вдруг
он вспомнил, что кошелек и вещи, которые
он вытащил у старухи
из сундука, все до сих пор у
него по карманам лежат!
«Стало быть, не оставил же еще совсем разум, стало быть, есть же соображение и память, коли сам спохватился и догадался! — подумал
он с торжеством, глубоко и радостно вздохнув всею грудью, — просто слабосилие лихорадочное, бред на минуту», — и
он вырвал всю подкладку
из левого кармана панталон.
В эту минуту луч солнца осветил
его левый сапог: на носке, который выглядывал
из сапога, как будто показались знаки.
— Повестка,
из конторы, — проговорил
он, подавая бумагу.
На улице опять жара стояла невыносимая; хоть бы капля дождя во все эти дни. Опять пыль, кирпич и известка, опять вонь
из лавочек и распивочных, опять поминутно пьяные, чухонцы-разносчики и полуразвалившиеся извозчики. Солнце ярко блеснуло
ему в глаза, так что больно стало глядеть, и голова
его совсем закружилась, — обыкновенное ощущение лихорадочного, выходящего вдруг на улицу в яркий солнечный день.
Он показал повестку
из конторы.
Помощник до того вспылил, что в первую минуту даже ничего не мог выговорить, и только какие-то брызги вылетали
из уст
его.
Он вскочил с места.
Даже бумага выпала
из рук Раскольникова, и
он дико смотрел на пышную даму, которую так бесцеремонно отделывали; но скоро, однако же, сообразил, в чем дело, и тотчас же вся эта история начала
ему очень даже нравиться.
Он слушал с удовольствием, так даже, что хотелось хохотать, хохотать, хохотать… Все нервы
его так и прыгали.
— Позвольте, позвольте, я с вами совершенно согласен, но позвольте и мне разъяснить, — подхватил опять Раскольников, обращаясь не к письмоводителю, а все к Никодиму Фомичу, но стараясь всеми силами обращаться тоже и к Илье Петровичу, хотя тот упорно делал вид, что роется в бумагах и презрительно не обращает на
него внимания, — позвольте и мне с своей стороны разъяснить, что я живу у ней уж около трех лет, с самого приезда
из провинции и прежде… прежде… впрочем, отчего ж мне и не признаться в свою очередь, с самого начала я дал обещание, что женюсь на ее дочери, обещание словесное, совершенно свободное…
И что всего мучительнее — это было более ощущение, чем сознание, чем понятие; непосредственное ощущение, мучительнейшее ощущение
из всех до сих пор жизнию пережитых
им ощущений.