Неточные совпадения
Возле пристани по берегу, по-видимому без дела, бродило с полсотни каторжных: одни
в халатах, другие
в куртках или пиджаках из серого сукна. При моем появлении вся полсотня сняла шапки — такой чести до сих
пор, вероятно, не удостоивался еще ни один литератор. На берегу стояла чья-то лошадь, запряженная
в безрессорную линейку. Каторжные взвалили мой багаж на линейку, человек с черною бородой,
в пиджаке и
в рубахе навыпуск, сел на козлы. Мы поехали.
Иной уже старик и толкует, что ему свет постыл и умирать
пора, у него жестокий ревматизм и плохо видят глаза, но с каким аппетитом произносит он без передышки извозчичью брань, растянутую
в длинную вязь из всяких отборных ругательных слов и вычурную, как заклинание от лихорадки.
Этот дал себе волю и
в отместку отодрал коллегу так жестоко, что у того, по рассказам, до сих
пор гноится тело.
Почва здесь — вершковый слой перегноя, а подпочва — галька, которая
в жаркие дни нагревается так сильно, что сушит корни растений, а
в дождливую
пору не пропускает влаги, так как лежит на глине; от этого корни гниют.
Хозяев и домочадцев я заставал дома; все ничего не делали, хотя никакого праздника не было, и, казалось бы,
в горячую августовскую
пору все, от мала до велика, могли бы найти себе работу
в поле или на Тыми, где уже шла периодическая рыба.
Так как
в районе каждой тюрьмы мне приходилось прежде всего пользоваться канцелярским материалом для справок и услугами грамотных людей, то во всем Тымовском округе, и особенно
в Рыковском, я не мог не заметить на первых
порах того обстоятельства, что здешние писаря хорошо подготовлены и дисциплинированны, как будто прошли специальную школу; подворные описи и алфавиты они ведут
в образцовом порядке.
Прибыл он на Сахалин
в 1860 г.,
в ту
пору, когда еще только начиналась сахалинская каторга, и из всех ныне здравствующих сахалинцев только он один мог бы написать всю ее историю.
Он рассказывал мне потом, что
в ту
пору ему пришлось пережить нравственно три долгих фазиса: первый, самый долгий и мучительный, — уверенность
в неминуемой гибели; каторжниками овладела паника, и они выли; детей и женщин пришлось отправить
в шлюпке под командой офицера по тому направлению, где предполагался берег, и шлюпка скоро исчезла
в тумане; второй фазис — некоторая надежда на спасение: с Крильонского маяка донесся пушечный выстрел, извещавший, что женщины и дети достигли берега благополучно; третий — полная уверенность
в спасении, когда
в туманном воздухе вдруг раздались звуки корнет-а-пистона, на котором играл возвращавшийся офицер.
Грессере
в петербургской полиции: это — высокий, полный мужчина, с тою солидною, импонирующею осанкой, какую мне до сих
пор случалось наблюдать только у частных и участковых приставов.
Утром было холодно и
в постели, и
в комнате, и на дворе. Когда я вышел наружу, шел холодный дождь и сильный ветер гнул деревья, море ревело, а дождевые капли при особенно жестоких
порывах ветра били
в лицо и стучали по крышам, как мелкая дробь. «Владивосток» и «Байкал»,
в самом деле, не совладали со штормом, вернулись и теперь стояли на рейде, и их покрывала мгла. Я прогулялся по улицам, по берегу около пристани; трава была мокрая, с деревьев текло.
Так,
в нем до сих
пор еще нет телеграфа и метеорологической станции.
Ему
в ту
пору было около 35 лет.
Место для селения выбирал некий г. Иванов, понимающий
в этом деле так же мало, как
в гиляцком и аинском языках, переводчиком которых он официально считается; впрочем,
в ту
пору он был помощником смотрителя тюрьмы и исправлял должность нынешнего смотрителя поселений.
В Чибисани же, говорят, до сих
пор еще сохранились
в целости избы, часовня и даже дом,
в котором помещалась школа.
[Этот опыт касается одного только Сахалина, между тем Д. Г. Тальберг,
в своем очерке «Ссылка на Сахалин» («Вестник Европы», 1879 г., V), придает ему общее значение и, говоря по поводу его вообще о нашей неспособности к колонизации, приходит даже к такому выводу: «Не
пора ли нам отказаться от всяких колонизационных попыток на Востоке?»
В своем примечании к статье проф.
Айно живут
в близком соседстве с народами, у которых растительность на лице отличается скудостью, и немудрено поэтому, что их широкие бороды ставят этнографов
в немалое затруднение; наука до сих
пор еще не отыскала для айно настоящего места
в расовой системе.
Многие,
в том числе Невельской, сомневались, что Южный Сахалин принадлежит Японии, да и сами японцы, по-видимому, не были уверены
в этом до тех
пор, пока русские странным поведением не внушили им, что Южный Сахалин
в самом деле японская земля.
Наибольшее число зачатий и рождений происходило до сих
пор в полугодие с августа до февраля, и
в этом отношении время с короткими днями и длинными ночами было наиболее благоприятным, чем пасмурная и дождливая весна и такое же лето.
Труд здешнего землепашца был не только принудительным, но и тяжким, и если основными признаками каторжного труда считать принуждение и напряжение физических сил, определяемое словом «тяжкий», то
в этом смысле трудно было подыскать более подходящее занятие для преступников, как земледелие на Сахалине; до сих
пор оно удовлетворяло самым суровым карательным целям.
Местные же агрономы были малосведущи
в своей специальности и ничего не делали, или же отчеты их отличались заведомою тенденциозностью, или же, попадая
в колонию прямо со школьной скамьи, они на первых
порах ограничивались одною лишь теоретическою и формальною стороной дела и для своих отчетов пользовались всё теми же сведениями, которые собирали для канцелярий нижние чины.
Количество разработанной земли до сих
пор было показываемо
в отчетах дутыми и подобранными цифрами (приказ № 366, 1888 г.), и никто не скажет с точностью, сколько
в среднем приходится земли на каждого владельца.
В прежнее время медведь не обижал людей и домашних животных и считался смирным, но с тех
пор, как ссыльные стали селиться по верховьям рек и вырубать тут леса и преградили ему путь к рыбе, которая составляла его главную пищу,
в сахалинских метрических книгах и
в «ведомости происшествий» стала появляться новая причина смерти — «задран медведем», и
в настоящее время медведь уже третируется, как грозное явление природы, с которым приходится бороться не на шутку.
«Неодолимые
порывы эротического влечения до издыхания, — говорит Миддендорф, — цвет идеи кочевания; и такие идеалы
в тупоумной влажно-холодной рыбе!»
Плывя по Амуру, я слышал от местных старожилов жалобы, что у устья-де вылавливают настоящую кету, а до них доходит только зубатка; и на пароходе шли разговоры о том, что
пора упорядочить рыбные ловли, то есть запретить их
в нижнем течении.
[До сих
пор мастера находили себе заработок только
в постах у чиновников и богатых ссыльных.
В истории сахалинской церкви до сих
пор самое видное место занимает о. Симеон Казанский, или, как по называло население, поп Семен, бывший
в семидесятых годах священником анивской или корсаковской церкви.
В тюрьме до сих
пор еще возможны такие беспорядки, что два арестанта почти год считаются
в безвестной отлучке, между тем всё это время они получают довольствие из котла и даже употребляются на работы (приказ № 87-й 1890 г.).
Так, одно дело началось
в марте 1880 г. и продолжается до сих
пор, так как еще не получены из якутского губернского правления справки; другое дело начато
в 1881 г., третье
в 1882 г.
Между прочим, на этот раз я тут заметил грузина, который бродил, как тень, около входов
в карцеры; он уже пять месяцев сидит здесь,
в темных сенях, как подозреваемый
в отравлении, и ждет расследования, которое до сих
пор еще не началось.
По словам Ядринцева, начальник завода при приеме каждой новой партии обыкновенно выкрикивал: «Кто хочет оставаться, получай одежду, а кто
в бега, тому незачем!» Начальство своим авторитетом как бы узаконивало побеги,
в его духе воспитывалось всё сибирское население, которое и до сих
пор побег не считает грехом.
А вот и любовь. Ссыльнокаторжный Артем, — фамилии его не помню, — молодой человек лет 20, служил
в Найбучи сторожем при казенном доме. Он был влюблен
в аинку, жившую
в одной из юрт на реке Найбе, и, говорят, пользовался взаимностью. Его заподозрили как-то
в краже и
в наказание перевели
в Корсаковскую тюрьму, то есть за 90 верст от аинки. Тогда он стал бегать из поста
в Найбучи для свидания с возлюбленной и бегал до тех
пор, пока его не подстрелили
в ногу.
Те болезни, которые
в отчете отнесены к двум отдельным группам — заразно-повальным и эпидемическим, до сих
пор на Сахалине имели слабое распространение.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих
пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б
в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Как рано мог он лицемерить, // Таить надежду, ревновать, // Разуверять, заставить верить, // Казаться мрачным, изнывать, // Являться гордым и послушным, // Внимательным иль равнодушным! // Как томно был он молчалив, // Как пламенно красноречив, //
В сердечных письмах как небрежен! // Одним дыша, одно любя, // Как он умел забыть себя! // Как взор его был быстр и нежен, // Стыдлив и дерзок, а
порой // Блистал послушною слезой!
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум, еще
в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово //
В устах старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня
пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
Вот время: добрые ленивцы, // Эпикурейцы-мудрецы, // Вы, равнодушные счастливцы, // Вы, школы Левшина птенцы, // Вы, деревенские Приамы, // И вы, чувствительные дамы, // Весна
в деревню вас зовет, //
Пора тепла, цветов, работ, //
Пора гуляний вдохновенных // И соблазнительных ночей. //
В поля, друзья! скорей, скорей, //
В каретах, тяжко нагруженных, // На долгих иль на почтовых // Тянитесь из застав градских.
Как грустно мне твое явленье, // Весна, весна!
пора любви! // Какое томное волненье //
В моей душе,
в моей крови! // С каким тяжелым умиленьем // Я наслаждаюсь дуновеньем //
В лицо мне веющей весны // На лоне сельской тишины! // Или мне чуждо наслажденье, // И всё, что радует, живит, // Всё, что ликует и блестит, // Наводит скуку и томленье // На душу мертвую давно, // И всё ей кажется темно?